Охранник выглядел как очень большой медведь. Туповатый. По крайней мере, таковым казался из-за своего безразличного взгляда. Пялился в направлении убежавших горцев, не обращая внимания ни на меня, ни на горный лесной склон, где остались лежать порубленные русские.

Мне пришлось крепко себя растереть. Уже начал дрожать.

— Ты кто, осетин? — спросил горца по-турецки. — Мне холодно! Можно взять полушубок?

Он перевел на меня свои глаза. Глупо оскалился. Я встал и сделал шаг в сторону сваленной в кучу одежды. Энергично потер себе грудь, показывая, как мне холодно. Он глухо заворчал, не делая и попытки подняться. Видимо, вид голого дрожащего уруса его не впечатлил. Безволосая обезьяна — что с нее взять!

Настолько уверен в своей силе? Это ты зря! Напрасно недооцениваешь меня, Зелим-бея заговоренного!

Сделал еще шаг в сторону теплой одежды. Горец начал вставать. Поздно! Я бросился к ружью, схватил и быстро нацелил штык на охранника. Он шагнул ко мне, злобно ощерившись. Настоящая гора, а не человек.

Получай! Я выбросил вперед ружье в противоход. Штык вошел в грудь противника, словно в масло. Он сам мне помог, насадившись на острое жало, как на шампур. Зарычал. Продолжил давить. Тянулся ко мне своими лапищами. Я силился его оттолкнуть.

Тщетно! Эту глыбу ничем не свернешь! Он все тянулся и тянулся ко мне, молча, без крика и стона, — лишь длина ружья не давала ему меня схватить. Мои ноги заскользили назад. Не было никакой возможности разорвать нашу смертельную связку. И рана, казалось, вовсе не беспокоила этого медведя!

Я провернул ружье. Штырь, фиксирующий штык, освободился. Дернул оружие назад, отскакивая в сторону. Горец потерял равновесие и рухнул лицом вперед.

Аривидерчи, Рома!

Я развернулся и понесся к своим, сверкая отмороженным задом. Туда, где уже раздавались крики солдат, потерявших своих товарищей.

Боже, какой позор! Мечтал о Георгиевском кресте, а вернусь в свою часть с голой жопой!

… В конце апреля, когда большая часть нашего батальона уже отправилась в Манглис, мою роту подняли по тревоге. Мы приводили себя в порядок в казармах в окрестностях Владикавказа, изрядно поизносившись за время экспедиции. Особенно досталось мне, оставшегося даже без исподнего. Когда я синий, дрожащий, исцарапанный и весь в синяках предстал пред очи командира после своего эпичного побега, он лишь крякнул.

— За потерянную одежду вычту из жалования! Что ружье сохранили, это вы молодец! Поставим вас в пример остальным.

Тревога была не ложной. Еще в начале апреля огромная многотысячная банда Шамиля появилась в окрестностях Назрани. Имам вел переговоры с ингушскими старейшинами, которые морочили ему голову, обещая покорность, а сами уводили свои семьи в русскую крепость. Лидер кавказского газавата жег в отместку окрестные аулы, захватывал скот, пленных и аманатов, забирал продовольствие. Подполковник Нестеров выжидал, надеясь на прибытие владикавказского гарнизона. Ингушские и осетинские милиционеры завязали ожесточенный бой с мюридами и смогли нанести им поражение. Шамиль отступил. Русские, ингуши и осетины праздновали победу.