— Черкес подбежал, начал меня колоть кинжалом, — начал рассказ про свою эпопею Эдмонд, пока я его бинтовал. — Я руками отбивал удары. За свой кинжал даже не хватался. Я им только мясо отрезать могу от общего куска, — захихикал Эдмонд.

Хихикающий сноб Спенсер — это то еще зрелище!

Мне же было не до смеха. Я, глядя на его кровоточащие предплечья, живо себе представил, каково это — отбивать кинжал, летящий тебе в сердце или в печень. Любая ошибка — смерть. Неловкое движение — опасный порез или глубокая рана. Собственно, его руки так и выглядели — как кровавые куски мяса. Моя левая ладонь и то смотрелась лучше.

— Он перестал колоть. Стал рубить, — продолжил Эдмонд свой рассказ. — Тут мне стало совсем грустно. Нет, думаю, так дело не пойдет: джентльмены не играют по чужим правилам. В общем, подгадал момент и зарядил ему апперкот. Левой. Мой лучший удар! Он поплыл. Не ожидал, вероятно, такого от меня ответа. Я добавил. Левой-правой в голову. Все! Противник готов! Грогги. Глаза закатил, нитку слюны изо рта свесил и вбок стал валиться. Вот тут я и толкнул его вниз что есть силы. Покатился кубарем! Дальше ты знаешь.

— Английскому боксу — гип-гип, ура! — нашелся я с ответом, с ужасом представляя на какой тоненькой ниточке мы висели. — Видишь, Эдмонд, на Кавказе тебя уже на руках не носят, как в Стамбуле и в Ялте. И меня вместо вознесения в небеса чуть с горочки не спустили.

Эдмонд печально вздохнул. Тут не поспоришь.

— Признай, — спросил он, неожиданно напомнив мне о прежнем проницательном Спенсере. — Когда ты висел там, на краю, у тебя мелькнула мысль, что я могу тебя бросить?

— Дружище! Когда ты в одном чихе от гибели, поверь: через голову проносятся тысячи мыслей. Да! Такая мысль меня тоже посещала. Но больше всего я думал о предавшем клятву «турке».

— Ты меришь всех по себе. Ты любишь до конца, дружишь до конца, ненавидишь — тоже до конца! Для тебя нет полутонов! Или Черкесия тебя сделал таким. Или ты уже был таким. Я не берусь судить. И, давши клятву, ты будешь ей верен. Я имел уже десятки случаев в этом убедиться. В этом — твоя сила. И слабость одновременно. Найдутся люди, которые этим воспользуются.

— Я был о черкесах лучшего мнения!

— Так они — тоже люди. И склонны потакать своим слабостям. Их кодекс чести не способен в полной мере заменить роль религии, к которой у них сложное отношение. Этические нормы, которые предлагает церковная доктрина — не важно христианская или мусульманская — и набор странных рыцарских самоограничений — они конфликтуют. Признаться, я устал от Черкесии.