Думаю, что Спенсер намеренно употреблял «мы», говоря о защите.

«Это, навряд ли, Коста, и на тебя распространяется. Ты же тут довеском. Хотя, все равно, приятно»

— И кто же наш проводник?

— О! — воскликнул Спенсер. — Нам оказана великая честь! Нас будет сопровождать Махмуд Индар — тесть самого Инала Аслан-Герея!

Видимо, по мнению Эдмонда, тут я должен был изобразить какой-то запредельный восторг от явленной нам небывалой чести и милости. Ну, тесть… Ну, сераскера… Не велика птица! Восхищаться тут нечему. Что я и продемонстрировал англичанину своей индифферентной реакцией.

— Коста, Коста! — покачал головой Спенсер. — Ладно, думаю, старик не удержится и расскажет тебе все самое необходимое и важное о своем зяте.

И опять слова Спенсера не возбудили меня. Точнее, возбудили, но по другому поводу.

— Как старик⁈ Это, надеюсь, фигура речи?

— Нет. Его соплеменники утверждают, что ему уже сто лет! — Спенсер сейчас не шутил.

— Эдмонд!

— Коста! Ну, что ты веришь всем этим сказкам⁈ Безусловно, они приукрашивают! Максимум — семьдесят!

— Ах, «максимум семьдесят»! — передразнил я Спенсера. — Тогда, конечно! Тогда — другое дело! Семьдесят! И нам, конечно, не о чем волноваться! За таким богатырем мы будем, как за каменной стеной! Да, что б тебя! — последнее я адресовал кофейному набору, который никак не мог впихнуть в поклажу.

Спенсер отвел глаза, чувствуя свою вину за то, что этот набор мы без толку таскаем уже столько времени и помня о моем предупреждении при сборах об отсутствии в нем настоятельной необходимости. И еще, например, в котелке для риса.

— Тише! — вдруг зашептал Эдмонд. — Вот и наш проводник!

Я оглянулся. К нам верхом, ведя на поводу еще трех лошадей, подъезжал Махмуд Индар. Бросив на него первый взгляд, я отметил, что, конечно, соплеменники, действительно приукрасили, и ему никак не может быть ста лет. Скорее всего, Спенсер был прав. Я бы тоже дал ему где-то от 70-ти до 75-ти лет. Тут же признался себе, что, если буду так выглядеть в этом возрасте, мне будут завидовать многие. По крайней мере я, глядя на Махмуда, точно завидовал. Да, годы избороздили его лицо глубокими морщинами. Да, его ниспадающая борода была вся седой. Но глаза его горели юношеским задором. На лошади он сидел прямо и твердо.

Подъехав к нам, он не сполз с коня, а спрыгнул, словно юноша, и на земле оставался стоять так же прямо и твердо, как за мгновение до этого — в седле.

— Готовы? — спросил он у меня, протягивая поводья двух свободных лошадей.

— Да, почти. — ответил я. — Еще пара минут.

— Пара минут! — кивнул он, и привязав свою лошадь, отошел попрощаться со своими соратниками.