Я обхватил Натана за плечи.

— Натан! Соберись! Свобода близко. Просто нужно решиться! Убегай к русским. Они помогут.

Я сунул ему в руки пистолет моего кунака Юсуфа из племени Вайа. Я всегда считал, что дареное не дарят. Но тут другой случай. Думаю, Таузо-ок меня бы понял и поддержал. Дать человеку в этом краю оружие — все равно, что подарить ему надежду. Или шанс, которым можно воспользоваться, а можно упустить. Тут уже самому Натану решать.

Это все, чем я мог еще помочь несчастному голландцу.

Я отпустил Натана, так и оставшегося стоять с безвольно поникшей головой, взобрался на лошадь, тронулся, нагоняя Спенсера и Махмуда.

— Может, все-таки возьмем его с собой? — сделал я последнюю попытку, обращаясь к Спенсеру.

— А, если все пойдет не так, как мы задумали? Если нам придется спасаться по суше? За свою свободу он, не раздумывая, сдаст нас русским!

Спенсер чуть пришпорил коня, тем самым ставя точку в разговоре о Натане и его судьбе.

Мне было не по себе. Да, мы не обещали ему свободы. Да, он взрослый мужик. Может и сам… И все-таки… Все-таки…

«Все-таки, нужно зачерстветь душой совсем. Стать толстокожим. Тут не до сантиментов. Иначе сердце в какой-то момент не выдержит и разорвется. Или, не дающая покоя совесть, подвигнет на какой-то дурацкий поступок. Когда не идет речь о чести, об Отечестве. Просто дурацкий поступок, который может и успокоит твою совесть, и утихомирит сердце, но лишь только на мгновение. Потому что в следующее мгновение твое сердце перестанет биться, ответив по полной за секундный порыв. Как там сказал гений русской разведки? „Мне потребны умные да скользкие“. Да, да. А еще: „Агентурная работа и нравственная брезгливость — вещи несовместимые!“ Увы! Кажется, не поспоришь!»

Я вздохнул. Надо было выбросить из головы Натана. О себе думать.

— А сколько нам ехать? — крикнул я в спину Спенсеру, возвращаясь в действительность.

— Должны управиться за ночь!

— Это понятно! Я имею в виду расстояние!

— О, Коста! Сущие пустяки! Какие-то 25 миль!

«Вот черт нерусского Бога! Пустяки! 25 миль! Это у тебя в твоей белотелой Англии, которую Красноярский край раза три покроет, как бык овцу, 25 миль[1]. А здесь, блин, 40 километров! Есть разница, англичашка: 25 и 40! Да еще в ночь! Да еще через дикий лес! Твою ж… И что это, все-таки его так приспичило? И что это он заявил, мол, если придется спасаться⁈ Что ты натворил, Эдмонд? А? Стибрил, что ли, доспехи Бога? Решил поиграть в Джеки Чана и разжился местным артефактом, за который глаз на жопу могут натянуть?»

Мы въехали в лес. В другой раз, при ярком солнечном свете, когда бы не терзали такие мысли, не жгло бы ощущение несущейся по пятам опасности, я бы, наверное, восхитился и назвал его сказочным. Он, в общем, и был сказочным. Только в моей нынешней сказке такой лес стоило бы назвать страшным. Лесом братьев Гримм, а не Шарля Перро.