"— Обещай, что ты за мной вернешься.

— Обещаю! Я вернусь за тобой. Обещаю. Я тебя не оставлю".

Я цеплялся за жизнь. Я дал слово Тамаре. Я питал мозг тем, что он хотел. Он хотел рыдать, и я вспоминал про наперсток. И у меня получалось. Может, я бредил, но я чувствовал, как рука Марфы вытирала мне слёзы, льющиеся из-под закрытых глаз. Собирала их наперстком. Снова и снова. Не знаю, зачем.

«Каждую ночь я вырезал у себе сердце. Но к утру оно вырастало заново».

Ненавидевший прежде досаждающих мух, я был готов теперь расцеловать каждую, что ползали по моему лицу и по рукам, привлеченные запахом гниющего заживо тела. Их гадкие мелкие лапки теперь представлялись мне руками докторов, охаживающих тебя по щекам, чтобы привести в чувство. Не спать!

"— А я думал, что убью тебя.

— Ты не можешь меня убить. Я давно умер.

— Теперь я не могу тебя убить".

Нет. Не можешь. Никто не может меня убить. Не потому, что я «Горец», убить которого можно только, отрубив голову. А потому, что я единственный, кто может это сделать. Только если я сам лишу себя жизни. Другим не позволено. Никто и ничто не сведет меня в могилу. Ни жестокие раны, ни неумёхи-врачи. Я один. В пустыне. Никого рядом. Так что, мне одному бороться за свою жизнь. А я сразу всем заявил, что «Я не хочу умереть здесь. Не хочу умереть в пустыне».

"— Я еще жив.

— Вот и живите.

— Не надейтесь. Крошечная порция воздуха в моих лёгких с каждым днём все меньше и меньше".

Когда случилось неизбежное — не знаю. Неизбежное — это тот момент, когда моя единственная лампочка стала подмигивать. Лишая на мгновение света, а значит, и последней надежды, весь дом. Мигание это поначалу редкое и короткое по продолжительности, с каждым часом становилось все чаще и уже все длиннее становились моменты полной темноты. Я стонал, хотя хотелось орать, призывая мозг не спать. Стон еще действовал. Раздавался треск дышащей на ладан вольфрамовой нити. Некоторое время лампочка «раздумывала», начинала часто мигать. Словно произносила детскую считалку, в конце которой меня ждало либо «гори, гори ясно», либо, почему-то, «тьма накрыла ненавидимый прокуратором город». Какая-то странная считалка. Совсем не детская. Треск заканчивался. Лампочка загоралась.

«Чтобы не погасло, чтобы не погасло, чтобы не погасло…» — молился измученный мозг.

В ответ на эту молитву неожиданно донёсся трезвый голос Пафнутия:

— Медлить нельзя. За священником нужно бежать. Может, еще успеет отпеть бедолагу!

" — Почитайте мне, ладно? Почитайте мне перед сном."