Итак, есть различные способы интерпретации, но речь о парадигматической связи вещей. Для двух множеств вещей есть одна парадигма, но не забывайте: они не связаны друг с другом взаимно однозначно, как и язык ботаники нельзя непосредственно перевести в язык геологии. А вот английский, можно сказать, легко переводится во французский. Возможно, не так легко, и это преувеличение, и на самом деле, скажет лингвист, в английском синтаксисе (или в истории слов) всё устроено иначе, чем во французском. Если бы корреляция между этими двумя уровнями (как я их называю) представляла собой взаимно однозначное соответствие, она была бы очень скучной, потому что тогда вам нужен был бы лишь один код и не нужно было бы отслеживать, как одно артикулируется в другом. Помните: базовой моделью здесь остается модель самого языка. У нас есть воспринимаемый слой, а именно речь. Мы разбиваем его на предложения, а затем синтагматически отделяем существительные от глаголов и строим последовательности предложений. Поверхность и глубина — вот один из способов это выразить. Не обязательно это принимать. Но во всяком случае этой поверхностной корреляции вместе с ее синтаксисом и словами соответствует совсем другая система — система звуков, фонетическая система. Фонетическая система с точки зрения другой системы бессмысленна. Возможно, у нее есть своя история. Но, к примеру, откуда взялось различие между «b» и «p»? Это чистая случайность. Точно так же с точки зрения ботаника геологические особенности подлежат объяснению другого порядка. И тогда отношение между ними будет включать в себя то, что мы бы назвали опосредованиями, и к этому мы еще вернемся.

Приведу еще один пример — он всегда казался мне любопытным. Социолог-семиотик Арон Сикурел провел исследование перехода от одного языка или кода к другому. Так, он говорил: вы идете к врачу, и в общении с врачом вы используете один язык. Вы говорите: «О, у меня тупая боль». Врач спрашивает: «Где? Как часто вы ее чувствуете?» Тем временем этот врач переводит ваш язык тупой боли или страдания в совершенно другой язык — язык медицинского диагноза. То, что называется диагнозом, представляет собой как раз такой перевод с одного кода на другой. Вот еще один пример: полицейский допрос. «Что вы делали в тот момент? И в какой момент вы делали то-то и то-то?» Тем временем полицейский переводит всё это в код преступлений, мотивов, алиби, различных видов противозаконных действий. Таким образом, сам допрос — процесс перевода. Я хочу, чтобы вы увидели, что это проходит через весь рассматриваемый нами период и можно назвать это интерпретацией. Так, я бы даже сказал, что исходное различение Хайдеггера — онтическое и онтологическое — относится сюда же. Как выйти за пределы бытия? И что там можно сказать? Я думаю, что это еще один пример двойной записи. У вас есть феноменологический уровень. Это уровень повседневной жизни, онтический уровень, где мы видим узнаваемые вещи, у них есть названия, и у нас — обычный язык для их описания, а потом мы переводим это на онтологический уровень. С точки зрения Хайдеггера, некоторые вещи, описываемые в онтических терминах, отвлекают от бытия, тогда как другие (вроде тревоги) подводят к бытию. Соответственно, из этой двойной системы (перевода из онтического в онтологическое) можно вынести некое моральное суждение; что бы Хайдеггер ни говорил о морали или этике как способе мышления, это будет суждением о чем-то как о неподлинном или подлинном, в его случае — суждением о бытии. Что касается Сартра, то он делает примерно то же самое, с той разницей, что Сартр способен предложить массу опосредований (которые, видимо, Хайдеггеру неинтересны), ведь он писатель; его интересует повседневность, и он хочет показать, что всё — от этого стакана воды до ваших эмоциональных реакций, фильмов, которые вам нравятся, стиля вашего письма, того, как вы ощущаете свое тело, и так далее — в конечном счете онтично, но в каком-то смысле также является способом отношения к бытию; всё это, говорит Сартр, формы, в которых мы проживаем свое pour-soi, в то же время стремясь к своего рода бытию-в-себе[47] . Мы пытаемся быть — в смысле en-soi, — при этом держась за свое pour-soi, ведь мы не хотим стать en-soi, утратив человеческое сознание. Мы хотим придать своему pour-soi плотность en-soi, оставаясь сознающими. Такова человеческая страсть. В определенном смысле это и есть метафизика сартровского экзистенциализма, и примечательно, что, когда известная феминистка и мыслительница Мишель Ле Дофф предлагает забыть обо всех этих «бытийных» вещах, она, по сути, говорит: нам больше не интересны онтологические вопросы — нам интересны онтические факты ситуаций. Возможно, такова более общая культурная тенденция, и это один из вопросов, вокруг которых я хотел выстроить более широкое повествование о движении от послевоенного времени к современности, и если позволите, можно к этому вернуться.