Что это значит с точки зрения желания? Это значит, что для Лакана — и в этом его фундаментальное отличие от Фрейда — не существует никакого влечения к жизни. Нет никакого Эроса. Всё есть Танатос — и Танатос есть витализм, — поскольку желание не может быть удовлетворено. Даже если вы удовлетворите желание, это будет провалом, ведь это удовлетворение не удовлетворит первичное желание, то есть желание организма. Я думаю, что именно в этой точке Лакан соприкасается с метафизическим, как и Сартр, — с самой функцией жизни. Опять же, мы можем вернуться к этому, поскольку это связано с Реальным.

Здесь мы возвращаемся к исходной лакановской периодизации: Воображаемое, Символическое и Реальное. Первые два пункта, скажем так, завязаны на развитии: они основаны на том факте, что человеческие существа рождаются неполноценными организмами, которые должны каким-то образом развиваться, в отличие от некоторых форм жизни, которые появляются (если вообще появляются) полностью развитыми. Таким образом, связь Воображаемого и Символического (где Символическое — это язык) проистекает из того факта, что, будучи новорожденным, вы являетесь infans. «Младенец» (infant) означает «неговорящий». Стало быть, вы брошены — в хайдеггеровском смысле — в эту ситуацию бытия. Там вы откроете для себя прежде всего Воображаемое, а затем вы попадете в язык. В конечном счете эти вещи неразделимы, и всё же это разные стадии, о которых можно говорить разное и в связи с которыми можно ставить разные диагнозы. Что касается Реального, то с ним и правда никогда не справиться. Реальное, как я уже говорил, это Ding-an-sich; оно врывается в ваше сознание, и порой это означает психоз, а порой — нечто непреодолимое. Вот одно из официальных определений Лакана: «реальное, или то, что таковым воспринимается, является тем, что категорически противится символизации»[72] . Реальное совершенно не поддается лингвистическому выражению. Итак, вы понимаете, что мы не можем сказать, что такое Реальное, ведь именно в этом оно и заключается: в том, что мы не можем сказать, что это такое. Мы просто должны научиться что-то с ним делать.

Таким образом, карьера Лакана строится вокруг трех этих вещей. Первые семинары посвящены Воображаемому — точнее, они о том, что такое Воображаемое и как мы должны развивать вид мышления, который немного превосходит Воображаемое, и это будет Символическое. В наших терминах, в рамках этого курса, мы можем сказать, что Воображаемое — то, что открывают феноменологи. Затем приходит лингвистика и показывает, что феноменологи правы, но этого недостаточно. Они не понимают, что не существует такой вещи, как чистое сознание. Они не понимают, что в этом чистом сознании есть зазор, разрыв, трещина. Вот что привносят лингвисты. А затем в какой-то момент Лакан открывает влечения. Есть три фрейдовских влечения, о которых вы, несомненно, знаете: оральное, анальное и генитальное. Сегодня это уже достаточно очевидные вещи. Лакан хочет сказать, что, помимо них, есть и другие влечения, потому что, если расширить желание — и это сверхжелание, которое и есть влечение к смерти, — становится ясно, что желать можно и всевозможные другие вещи. Так, например, у нас есть скопическое желание, желание смотреть, желание визуальности. Вы знаете, чтó немцы говорят о визуалах и аудиалах — Augenmenschen и Ohrmenschen. Одни люди восприимчивы к живописи, другие — к музыке. Что ж, в некотором роде в этом и состоит идея Лакана, ведь у Лакана и Фрейда большая проблема с тем, что Фрейд называет сублимацией. То есть мы не имеем дело с этими тремя изначальными желаниями всё время. Мы занимаемся другими вещами. Как мы либидинально инвестируем в эти другие вещи? Ну, путем сублимации. Но что это такое? Наступит момент, когда у Лакана появится теория сублимации. Это будет называться le sinthome, и семинар с таким названием посвящен Джойсу. Лакан, судя по всему, познакомился с Джойсом в юности и всегда был им очарован. Но пока отложим это, пусть вопрос о том, как это вписывается в третью стадию, останется для нас своего рода загадкой.