Однако работа Лакана разделена по этим линиям: Воображаемое, затем Символическое, потом Реальное и влечения. Славой Жижек разработал очень интересный, сложный, но весьма убедительный способ рассмотрения этих трех моментов[73] . Он говорит, что в каждом из них по-разному расставлены акценты. Допустим, у вас доминирует Воображаемое. Да, но у вас может быть Воображаемое, направленное на Воображаемое, Символическое, направленное на Воображаемое, и Реальное, направленное на Воображаемое. И то же касается Символического и Реального. Так что это дает нам не три, а девять различных видов интерпретации.

Итак, первый текст из тех, что я предложил вам к прочтению, — «О структуре…» — представляет собой речь, которую Лакан произнес в решающий момент. Я уже упоминал 1967 год. В том же году американцы наконец поняли, что происходит во Франции, и организовали в Университете Джонса Хопкинса большую конференцию, на которую пригласили многих знаменитостей. Полагаю, там не было только Фуко и Леви-Стросса, зато был Деррида. Был Барт. Лакан согласился приехать. Это была его первая продолжительная поездка в Соединенные Штаты. Текст, что я вам дал, взят из книги, которую иногда называют «Структуралистские разногласия». В более ранней версии она называется «Языки критики». Кое-что в ней устарело. Там рассматриваются вопросы, актуальные в 60-е годы, вопросы, возникавшие у гуманистов, но многое из этого по-прежнему актуально, и это очень удобный материал для изучения, по крайней мере доклад, написанный Лаканом по-франглийски. Так уж вышло, что я знаю его переводчика, который когда-то был моим коллегой, и этот текст сводил его с ума. Он говорил: «Дайте мне французский текст, чтобы я мог подготовить перевод». А Лакан хотел импровизировать. Он хотел сам всё проговорить, что он в конце концов и сделал на своем ломаном английском, и перевод — своего рода обратная переработка в чуть более стандартный английский, чем тот, который был у Лакана. Он удерживал внимание публики, и ему было что сказать, но его текст не похож на большинство других эссе. То есть Лакан понимает: аудитория ничего не знает о том, что он говорит, — им надо всё объяснять, а это невозможно, поэтому он хватается за разные темы. Моя любимая (и одна из самых известных) — его рассказ о бессознательном. Я всегда считал — возможно, ошибочно, — что он остановился в Нью-Йорке и отправился на конференцию в Балтимор поездом, очень рано, возможно даже ночным. И вот рано утром он просыпается и видит Балтимор в лучах рассвета. Вывод будет таков: l’inconscient, c’est Baltimore à l’aube. Бессознательное — это Балтимор на рассвете, сцена, которую я мельком вижу из окна поезда. «Когда я готовил для вас этот небольшой доклад [это, конечно, ложь, ничего он не готовил. —Ф. Дж. ], стояло раннее утро. В окно я мог видеть Балтимор. Момент был весьма любопытный, так как свет был еще не вполне дневной и неоновая вывеска каждую минуту показывала мне ход времени. Движение на улице, естественно, было оживленным. И я про себя заметил, что всё, что я мог видеть, за исключением нескольких деревьев вдалеке, было результатом мыслей — активно мыслимых мыслей [вождение автомобиля, открытие бизнеса, продажа вещей, прогулка. —Ф. Дж. ], в которых функция, выполняемая субъектом, не была вполне очевидной. В любом случае так называемое Dasein [хайдеггеровская человеческая реальность. —Ф. Дж. ], будучи дефиницией субъекта, присутствовало там в форме довольно неустойчивого, угасающего наблюдателя»[74] . То есть вы видите объекты, места, здания, машины всех этих людей, они там, но вы не видите человеческих субъектов. Вот что такое бессознательное — Балтимор ранним утром. Это пейзаж, который является ландшафтом человеческой деятельности, в котором субъект не виден.