Кроме того, был затронут вопрос (причем очень важный) о Лакане и истории. Я просто хочу сказать: да, из Лакана можно извлечь некую смутную разновидность критики культуры. В «Обществе без отца» Александр Митчерлих теоретически осмыслил идею исторического ослабления отцовской фигуры. Ситуация в послевоенной Германии сложилась так, что отцы погибли в русских лагерях, а если все-таки вернулись домой, то — угадайте что? — оказались нацистами. Отсюда неистовство немецкого молодежного движения в 60-е годы. Три страны, в которых произошли действительно бурные молодежные восстания, были тремя державами «оси»: Германия, Италия и Япония. Почему? Ну, потому что отцы были фашистами и молодое поколение бурно на это реагировало. Как бы то ни было, Маркузе говорил, что одна из проблем, связанных с избавлением от Эдипова комплекса, заключается в отсутствии сильного авторитарного отца, против которого можно было бы восстать. Если вы считаете бунт способом самовыражения, способом формирования себя, а отец слаб или его нет, то вы теряете возможность формироваться через бунт. Поэтому Эдипов комплекс, согласно Маркузе, в каком-то смысле служит определенной цели. Я называю такие описания истории критикой культуры. Это то, что часто делалось в антропологии или в (очень популярных в Штатах несколько лет назад) книгах вроде «Культуры нарциссизма» Кристофера Лэша. Я считаю такую теорию попросту импрессионистичной и идеологичной. Лакан порой озвучивает нечто подобное, как и Делёз в своей теории «обществ контроля». Думаю, эти описания настоящего не слишком ценны. А что, на мой взгляд,является интересным в этом вопросе, так это ответ Лакана на вопрос Люсьена Гольдмана об истории: история — не что иное, как сюрпризы[76] . Ага! Так значит, он всё еще модернист. Он имеет в виду новое, перемены, нечто иное. И, выражаясь на своем языке, Лакан ответит на очень интересный, спекулятивный вопрос. Могут возникать исторически новые означающие. Он приводит пример с платоновским Сократом. Участники диалога идут на ужин, и вдруг Сократа осеняет идея, и он останавливается. По своему обыкновению, он стоит неподвижно и размышляет. Они оставляют его и идут дальше. Наступает ночь. Сократ продолжает стоять и размышлять. Эти общества знают ночь такой, какой мы ее уже не знаем. В итоге для Лакана день становится новым означающим. Здесь, как мне кажется, он думает о Джойсе. После «Улисса» вы понимаете один день как новую форму, обладающую собственной уникальной логикой, и, возможно, прежде его понимали не так. В этом смысле джойсовский день, который становится лефевровской повседневностью, оказывается новым означающим. В общем, сюрпризы, на мой взгляд, означают такой аспект нового: дисконтинуальную историю, историю разрывов. И за этим стоит целая теория и проблема, на которую, как мне кажется, обращает внимание Лакан в своем ответе Гольдману.