Если вы позволяете себе использовать такого рода концепты, то результаты их использования могут быть опасными, ведь, как указал Альтюссер, ни один концепт не существует обособленно, а всегда составляет часть концептуального сообщества. «Использование таких понятий, если они не будут четко дифференцированы от их значения и функции, рискует похоронить новые вопросы и проблемы под видимостью уже существующего „теоретического сообщества“»[82] . Альтюссер хочет сказать, что даже в языке, употребляемом в данном тексте мимоходом, можно найти то, чего следует избегать. Вы не можете использовать слова для обозначения этих понятий, пусть и вскользь, не порождая целый шлейф идеологических последствий. Говорить о le vécu, о пережитом, — значит неожиданно втаскивать за собой весь этот феноменологический и экзистенциальный багаж. Подобные слова должны быть исключены.

Ладно, так какие же слова остаются? Альтюссерианский марксизм — очень строгое упражнение в письме, ведь если вы не собираетесь использовать какое-то слово — например, «опыт», — то где же субъективность? Где люди, которые используют эти понятия? Если вы не можете упомянуть субъекта, не можете сказать «я», не можете говорить о личном опыте, то что вы скажете об идеологии? Как вы можете сказать что-то объективное об идеологии, не придумав способа говорить о субъекте и субъективности, который не был бы уже запятнан и отравлен экзистенциализмом или феноменологией? Как видите, это очень непростая задача.

Но почему феноменология должна быть религиозной психологией нашего времени? Да потому, что капитализм начинается с разрушения сообществ. Чтобы провести огораживание крестьянских земель в эпоху английского Возрождения, необходимо было разрушить существующие социальные отношения. Загляните в начало «Утопии» Томаса Мора. Оно очень впечатляющее и жестокое. Овцы едят людей, говорит он{50} . Огородив всю эту землю, вы выгоняете крестьян. Крестьяне становятся безземельными, и, как показывает Маркс, эти безземельные крестьяне превращаются в массу тех, кто позже пойдет работать на фабрики. Это одна форма, но есть и другие формы разрушения капитализмом традиционных общинных единств, будь то единство крестьян, религиозное единство или семейное единство. Капитализм порождает индивидуализм. Он порождает изолированных индивидов. А затем появляются теории — психологии (psychologies), — которые, по сути, являются теориями индивидуальной психологии; а феноменология — в некотором роде окончательный расцвет этого взгляда на индивидуального субъекта, взгляда, идущего от cogito, от Декарта, который подразумевает лишь одну субъективность, через Канта и, наконец, достигающего кульминации у Гуссерля, а потом, если хотите, в сартровском экзистенциализме. Итак, это психологическое философствование основано на индивидуализации, приватизации биологического индивида; но до нее биологического индивида как такового не существовало. Существовали разные по величине группы и сообщества — от охотников и собирателей до церквей и языковых сообществ. Возражение Альтюссера имеет глубокую историческую и социологическую основу, но он выдвинет его в форме философской критики. Частью классовой борьбы будет демонстрация того, что капитализм делает с людьми, но в философии борьба будет заключаться в демонстрации того, как капитализм искажает философское поле, навязывая всем нам индивидуальное сознание как умопостигаемую единицу исследования. А того, что должно быть марксистской психологией, еще не существует. Должен быть некий способ показать, что биологический индивид даже в том, что касается сознания, не является полноценной умопостигаемой единицей исследования, но это более сложная задача. Маркс ее не решил. Не сделала этого и марксистская традиция. Альтюссер не столько решает эту задачу, сколько подвергает понятие индивидуального сознания негативной критике. Это понятие — порождение идеализма, навязанного капитализмом.