У Альтюссера есть союзник, которого необходимо упомянуть, и, будь это полноценным исследованием Альтюссера, мы должны были бы рассмотреть идеи этого союзника подробнее. Я не лучший проводник в этом плане, но расскажу, что, на мой взгляд, Спиноза значит для Альтюссера. Спиноза значит многое для многих. Его называют философом-атеистом. И для многих это положительный момент. Очень интересно представление Спинозы о психологии. Его идея о связанных с отрицанием печальных страстях крайне современна и аналогична всевозможным более поздним теориям ресентимента. И, наконец, его представление об отношении человека к своей судьбе всегда было замечательным ресурсом для современных людей (как, наверное, стоическая мысль для древних), и это связано с его понятием тотальности. В ином случае в данном контексте это слово было бы плохим, но не забывайте, что у Спинозы решающую роль играет «или»: Бог или природа. «Или» означает, что это одно и то же. Существует огромная тотальность, частью которой, следовательно, является и наше существование в качестве индивидов, и поэтому, если мы привязаны к своей индивидуальности, мы думаем о жизни то, что на самом деле нам думать не нужно, если мы понимаем себя как часть этой необъятной тотальности. Во многом благодаря этой идее Спиноза обладает огромной освобождающей силой для множества людей. Но для Альтюссера важен не совсем этот Спиноза. Самое важное для Альтюссера заключается в том, что, во-первых, у Спинозы есть измерения Бога, природы, отдельные, но тождественные. Например, тело и разум. По Спинозе, измерение разума радикально отличается от измерения тела, и всё же эти две реальности тождественны. Это тождество можно трактовать двояко. Можно усмотреть в нем радикальное картезианство, где тождество двух вещей модулируется посредством «или». Одно из удивительных качеств Декарта как исторической фигуры состоит в том, что он является источником как современного идеализма, так и современного материализма. Спиноза тоже забавным образом объединяет оба эти полюса. Но для Альтюссера это означает, что нет никаких идей. Есть лишь материя, лишь материальность, лишь тела. Идеи материальны, и, перейдя к идеологии, мы в этом убедимся.

Как такое возможно? Ну, на данный момент нам достаточно вспомнить о понятии имманентности, весьма важном как для Альтюссера, так и для другого спинозиста, с которым мы еще не встречались, — Делёза. Это также подразумевает борьбу с герменевтическим взглядом на вещи. У вас есть вещи, а за ними, где-то в истории, кроются причины. У нас есть исторические события, и они были вызваны чем-то в прошлом. Есть феномены, а за ними — то, что существует только в форме чего-то идеального. Альтюссер стремится избавиться от этой идеи причинности, проекта, который в любом случае является великим открытием Юма, парадоксом, приводящим в движение всю мысль Канта. Кант говорит, что, ознакомившись с критикой причинности у Юма, он пробудился от догматического сна. Так что понятие причинности — важнейшее событие в философии XVIII века, и теперь оно снова возвращается. Альтюссер хочет сказать, вслед за Спинозой, что причины имманентны следствиям (effects), и поэтому, как я уже вас предупреждал, с этого момента мы будем повсюду использовать слово «эффект», и, как правило, у него такой привкус. Являются ли эти эффекты беспричинными? Ну, как ни забавно, да, ведь в современной теории также происходит своего рода ретроактивное движение, где, коль скоро причины больше не существуют — прошлое исчезло, и у вас есть лишь эффекты, — когда вы находите причину, получается, что следствие ее и произвело. Фрейд назвал это Nachträglichkeit («последействие») — способ, которым настоящее производит прошлое. Существуют разные переводы. Я бы передал это как «ретроактивность». Некоторые называют это «послесть» (afterness), что недостаточно сильно. Фрейд обнаружил, что в раннем возрасте ребенок переживает сексуальную травму. В этом возрасте, по Фрейду, сексуальность исчезает, становясь латентной, и ребенок проходит через несексуальный период, пока она вновь не заявит о себе с наступлением половой зрелости. Так что здесь есть причина, но она бездействует. В этот период она скрыта, а затем, когда ребенку исполняется двенадцать-тринадцать лет, ее эффекты возрождаются, ввергая ребенка в шизофрению или какое-нибудь другое расстройство.