Поэтому мы должны подойти к понятию теории. Теория должна сообщить нам, что не так. Она должна поставить вопрос о том, может ли язык что-то сказать или нет. Если он собирается что-то сказать, не должны ли мы подвергнуть его радикальной критике, как Альтюссер в письме (которое я вам зачитывал), где говорится: «не используйте это слово» и «не используйте то слово»? Чтобы отгородиться от идеологических недоразумений, которые несут в себе определенные слова, нужно быть очень осторожными. Слова — это багаж. Они несут в себе идеологию. Следовательно, нужно быть осторожными: использовать правильные слова в правильной ситуации и правильно их сочетать. Так что да, возможно, сказать «истина чего-то заключается в чем-то другом» — это всё-таки плохой способ выражения. Наверное, его следует подвергнуть критике.

Но я бы сказал, что на этот вопрос об историзме не существует ответа. Я упоминал идею, высказанную Ранке в начале XIX века, о том, что все эпохи непосредственно связаны с Богом, то есть каждая эпоха обладает собственной истиной, собственным абсолютом. Абсолют вавилонян уже не наш. Но существует вавилонское искусство. Маркс тоже приходит к этому. В самом конце введения к «Grundrisse» он прерывается на обсуждение вопроса о греческом искусстве. Маркс говорит, что Древняя Греция — это вечное детство человечества, но почему же в условиях полного капитализма греки остаются для нас привлекательными? В чем может быть их ценность для нас, ведь мы уже не в греческом мире? В чем для нас их истина? Грамши называл марксизм абсолютным историзмом, и я подписываюсь под этой идеей. Мы получаем истины других систем — других моментов времени, истории — через понятия производства, класса, борьбы, истории. Нам необходим определенный релятивизм, но это должен быть абсолютный релятивизм. В противном случае мы просто отбрасываем всю остальную историю. Самое неприятное в философии обыденного языка и англо-американской философии, например, заключается в том, что ее представители решили начать философию заново, избавив дисциплину от ложных проблем. Они захотели взглянуть на то, как мы мыслим сегодня, и в этом случае вся остальная мысль не имеет значения. Неважно, какие ошибки совершали Гоббс, Юм или Платон. Нам не нужна история философии. Я в это не верю, но, конечно, я интеллектуал, и у меня есть приверженность к этим старым вещам. Так мы возвращаемся к вашей ситуации. И у меня нет другого ответа на этот вопрос.

Кроме того, вы спрашивали о конструировании субъективности. Не уверен, что мы дошли до этого. Я бы сказал, что в период структурализма основная мысль заключалась в том, что нас производит язык: то, что мы считаем своей идентичностью и своей субъективностью, является эффектом языка. В старой книге о структурализме я цитировал одну поэтическую строку: «Я был словом среди букв»[93] . Так что забавным образом «Эго», «я», субъективность производятся из категорий языка. Не думаю, что сегодня кто-то зайдет настолько далеко. Так является ли субъективность ничем, как считает Сартр? Производится ли она языком? Как бы вы ни ответили на этот вопрос, ответ будет политическим, ведь он будет иметь отношение к субъективности. Если вы считаете, что субъективность нельзя унифицировать, то ваш политический долг — разрушить иллюзии унификации. В каком-то смысле это и будет политика львиной доли постструктурализма. Единое — иллюзия, но у нее есть эффекты. Это объективная видимость; и люди, которые в нее верят, хотят объединения. Зайдем чуть дальше: они хотят чистоты. Не расовой ли чистоты? Ну да, конечно! И так мы получаем нацизм и фашизм. Таким образом, эти мыслители рассматривают унификацию как пагубный политический идеал.