Так или иначе, Бланшо отделяет себя от всего этого. Он очень загадочная фигура. После войны он всё больше и больше сочувствует студенческому движению и, как и все остальные, потрясен маем 68-го. Так он становится в некотором смысле левым, хоть и оставаясь эзотерической литературной фигурой. Определенную роль во всём этом играет Малларме — как у Деррида и у Бадью, который называет себя маллармеанцем. То, что делает Бланшо, не совсем авангард. Это не сюрреализм, а скорее эзотерическое отношение самого письма к бытию, хотя и не такое, как у Деррида. Ладно, хватит о Бланшо.
Еще один человек, которого я хочу упомянуть, — Жорж Батай, сюрреалист-отступник, создавший свое собственное движение, Collège de sociologie, эдакое тайное общество. В нем участвуют несколько человек, в том числе иностранцы; среди них Вальтер Беньямин. Что это такое? Мы и по сей день не знаем. Проводили ли они всевозможные тайные встречи, оргии, ритуалы и тому подобное? Все они интересовались оккультными вещами. Как и некоторые другие, Батай писал философские порнографические романы, если так можно выразиться, — романы, в которых сексуальность смешивается с мистицизмом и философией. Но я бы сказал, главная его идея — понятие избытка, того, что превосходит формы, вырываясь за их пределы, чего-то такого, что сопротивляется форме во имя того, что Батай называл l’informe, бесформенным. Розалинд Краусс, одна из наших великих арт-критиков, продемонстрировала вездесущность этой глубинной материи, которую Кристева назоветхорой , своего рода магмой, скрытой под поверхностью искусства и вырывающейся оттуда, — и это очень по-батаевски. Люди вроде Кристевой, подражающие сюрреалистическому движению, будут черпать вдохновение у Батая, и я упоминаю его не просто так.
У Деррида есть эссе о Батае в книге «Письмо и различие»{59} , которая, я бы сказал, является его самым изящным сборником эссе — эссе, которые не переросли в излишество трехчасового семинара, а сохранили эссеистическую форму. Фуко очень разозлило эссе о «Folie et Déraison»{60} . Другие эссе посвящены Леви-Строссу, Жабе, Батаю, Арто, Левинасу.
В общем, сборник «Письмо и различие» содержит массу интересного и представляет собой более взвешенное введение в… мысль Деррида? Мыслит ли Деррида? На днях я пытался объяснить, что у Деррида нет никаких мыслей, или, по крайней мере, что они не производятся как маленькие объекты. Я бы скорее назвал работу Деррида «когнитивным перформансом». То есть это перформансы, перформансы чтения и письма. Их необходимо прочувствовать, но следует избегать (и я всё время возвращаюсь к понятию реификации) превращения их в идеи. Люди принимают логоцентризм или деконструкцию за мысли, философские позиции Деррида. Нет, я думаю, что это названия моментов перформанса, и несчастье Деррида в том, что, во-первых, он начал с письма, стал ассоциироваться с идеями письма, écriture, а потом эта связь за ним закрепилась, и он стал известен как философ écriture. А ведь в этом нет никакого смысла. Он не философ письма. Затем он сам ввел это словечко — «деконструкция», — и на этом всё закончилось, ведь он увяз в этом навсегда. Но, может, в этом процессе реификации есть и что-то хорошее. Может, нам надо сначала реифицировать такие вещи, как идеи, дать им имена, прежде чем мы сможем расколоть их и понять, что эти имена не работают. Я пытался подчеркнуть, что для всех этих людей язык занимает центральное место, но не потому, что он является инструментом общения, а потому, что он всегда представляет собой проблему. Они решили, что это проблема. И это верно уже для самого экзистенциализма. Если вспомнить Паскаля, то он постоянно размышляет о том, почему язык не работает. В самом деле, не кто иной, как Хайдеггер, цитирует «pensée» Паскаля в начале «Бытия и времени»[95] . Но все они в каком-то смысле языковые пессимисты, противники языка.