Я думаю, что великий девиз делёзовского проекта можно найти в размышлении Паскаля о религии, где Иисус говорит: «Ты не искал бы Меня, если бы Меня не обрел»{113} . Если вы хотите уверовать, это означает, что вы уже верите. Таково понятие желания у Делёза. Он говорит, что желание — не нехватка. Не то, что вы чувствуете здесь, потому что хотите отсутствующий объект там. Нет, оно самодостаточно. Понятие нехватки — плохое, как и сама негативность. Всё содержится в желании. Здесь можно вспомнить о сартровском понятии имманентности, согласно которому в своем желании вы хотите не объект, ажелание объекта. Другими словами, у желания свой собственный смысл и обоснование, а еще у него свое собственное удовлетворение, и такое удовлетворение может не включать в себя то, что обычно называют удовлетворением желания. Дело не в обретении желаемого объекта, потому что на самом деле всё, что вы хотите, — это желать этот объект. Таким образом, у Делёза имманентное понятие желания, и в каком-то смысле такое желание также можно рассматривать как тело без органов, если хотите, поскольку объект и его связи больше не являются внешними по отношению к желанию. Когда Хемингуэй пишет, он должен сперва заточить дюжину карандашей. Является ли карандаш фаллическим символом? Нет, говорит Делёз, для него в карандаше, орудии производства, есть что-то особенное. Карандаш — часть письма, даже если им еще ничего не написали. Это часть того мира, того особого плана имманенции, что удовлетворяет Хемингуэя, хотя Делёз и не использует этот гегельянский термин.

По Делёзу, это понятие желания подразумевает либо ницшеанскую силу, либо спинозистское чувство, так что мы переходим от плана имманенции к определенному типу этики. Почему книга Спинозы называется «Этика»? В ней всё о космологии, Боге, человеческих чувствах. При чем тут этика? Дело в том, что он говорит нам, как жить. В каком-то смысле так же поступает и Делёз. Снова и снова он говорит вам: «Не делайте этого. Это плохой концепт. Поступайте так. Мы в это верим». Вспомните, что «мы» — место упраздненной индивидуальности. Есть одна хорошая история (слово «хорошая» я заключу в кавычки) о чистках, которую, мне кажется, здесь необходимо рассказать. Во время чисток 1930-x годов в Советском Союзе арестовывали самых разных людей. Один из старых друзей Сталина приходит к нему и говорит: «Коба, что происходит? Это безумие. Только что арестовали моего племянника». А Сталин отвечает: «Что я могу поделать? Они и с моей семьей так поступают! Такова воля Сталина». — «Но ты же Сталин», — говорит друг Сталина, а Сталин отвечает: «Я не Сталин. Воля Сталина превыше всех нас». И, конечно, в Советском Союзе это была великая фраза. Что бы там ни происходило, на всё была воля Сталина. Так что Сталин — не личность; воля Сталина безлична, равно как и «мы», даже когда она велит вам, что делать. В этом смысле, раз уж я заговорил о дуализме (прошу прощения за то, что устанавливаю так много взаимосвязей между этими идеями, но это точно в духе Делёза), именно поэтому бинарное является столь важным. Чтобы выйти из него, надо с него начать. Как я сказал, Делёз — великий различитель. Но ему нужно с чего-то начать. Поэтому вы начинаете с бинарного. Гладкое и рифленое. Молярное и молекулярное. Через его работу проходит бесконечное множество бинарностей, и без них она немыслима, потому что следующий ход — сказать, что одна из этих бинарностей сама состоит из бинарности, и так далее. Внезапно мы оказываемся в чем-то куда более сложном, чем статичная оппозиция. Надо начать с бинарного, чтобы его преодолеть, хотя это весьма диалектичный способ объяснения того, что делает Делёз, и ему бы не понравилось, что мы используем такое диалектическое выражение.