Давайте я расскажу вам его историю — думаю, она может оказаться полезной. Какое-то время он состоял в Коммунистической партии. В ходе альтернативной службы работал учителем в Алжире. Затем порвал с коммунистами из-за их равнодушия к колониальному статусу Алжира и стал членом Socialisme ou Barbarie{123} — группы оппозиционных, еретических марксистских теоретиков. Самым известным участником этой группы был Корнелиус Касториадис. Так или иначе, Лиотар долгое время оставался среди них, а затем порвал и с ними. Порвал со многими. Он написал довольно академичную философскую работу по феноменологии. В период политической активности он ничего не писал, а затем вновь заявил о себе, выпустив другие эссе — посвященные как эстетике, так и прочим темам, — включая книгу «Дискурс, фигура», которая (как я уже говорил, когда мы обсуждали Кристеву, — хотя книга Лиотара была написана немного раньше работ Кристевой) напоминает об идее, что фигурация — это прорыв форм и что более глубинные энергии могут прорваться сквозь эту поверхность и создать новые формы. Затем он напишет интересные эссе о Фрейде и Марксе. Всё это объединится в 1974 году в «Либидинальной экономике» — работе в самых разных отношениях скандальной{124} . Лиотар называет ее «моя злая книга». Она была воспринята как чуть ли не фашистская работа, в которой всякий вид либидинального инвестирования эквивалентен любому другому, включая «злые». Это очень интересно. Но затем, десять лет спустя, — в качестве покаяния — он выпускает работу «Распря», на которой мы сейчас совсем ненадолго остановимся.

Распря — неразрешимый спор. Лиотар хочет использовать этот концепт для аргументации против консенсуса. Всё это направлено против Хабермаса; в англо- американском контексте место Хабермаса мог бы занять Ролз. Но давайте посмотрим, что Лиотару не нравится в Хабермасе, а именно в его теории коммуникативного праксиса. В этом отношении «Теория коммуникативной деятельности» — главная работа Хабермаса, и там он пытается понять, как демократическая система позволяет урегулировать социальные разногласия, а следовательно, является системой эффективной. Хабермас начинал как последователь Франкфуртской школы. Был научным ассистентом Адорно. Впоследствии он интерпретировал своих учителей так, будто Франкфуртская школа в корне ошибалась и к ней нужно относиться с недоверием. Сомневаюсь, что Адорно или Хоркхаймер одобрили бы то направление, в котором он развивал их проект. С академической точки зрения я бы сказал, что его работа полностью соответствовала духу Bundesrepublik и оттеснила в сторону те исследовательские проблемы, которыми занимались Адорно и Хоркхаймер. Марксисты были вытеснены — подчас в буквальном смысле — после «Немецкой осени», террористических актов на Западе, и после Wende{125} Восток был колонизирован теми, кого можно назвать «политиканами» (carpetbaggers), налетевшими с Запада: они реорганизовали университеты и избавились от марксистов. Так ортодоксия в Германии стала хабермасианской. Внутри Германии, надо сказать, Хабермас был очень хорош в политическом плане. То есть он выступал против Социал-демократической партии, когда та взяла курс на демарксификацию и начала продаваться свободному предпринимательству. Я видел его дебаты со Шрёдером на выборах, и он был очень силен. Так что во многих отношениях Хабермас достоин восхищения, но, с другой стороны, коммуникативная теория позволяет поверить в то, что коммуникация может быть успешной, что она работает. По Хабермасу, деньги — это шум, в том смысле, который приписывается этому термину в теории информации. Деньги — как помехи в радиоэфире. Так что можно было бы немного очистить его — ввести правила, при которых демократическая система не подвергалась бы угрозе со стороны денег. Мне кажется, это неадекватный способ решения проблем коммодификации.