Как бы то ни было, Мейясу считает, что наша большая проблема — корреляционизм. Другие скажут, что это то же самое, что и проблема имманентности, но рассмотренная в другом ракурсе. Как можно говорить о том, что всё находится на одном плане? Что может знать субъект и что находится за его пределами? Как преодолеть разрыв между тем и другим? Как перевести всё это в регистр имманентности? Один из ответов — старое решение Леви-Стросса: мы — часть природы, а значит, наш разум — это часть природы, стало быть, наш разум — естественен. И нам не нужно отделять процессы в нашей голове, позволяющие понимать вещи за ее пределами, от самих этих вещей, поскольку всё это — части единого целого. И я полагаю, что это последняя запасная позиция на случай, если вы хотите избавиться от философий субъекта и разрушить корреляционизм. (А по сути, именно это Гегель и называет «спекулятивной мыслью».)

Так или иначе, Мейясу приводит очень интересный аргумент. По его словам, мы знаем, что жизнь зародилась — и я просто скажу наугад, потому что не могу вспомнить, — сто миллионов лет назад{145} . До этого жизни не было. Однако мы также знаем кое-что из того, что было раньше ста миллионов лет назад. Многие вещи предшествовали человеческому сознанию, и, следовательно, если вы хотите быть корреляционистом — а вам приходится им быть, поскольку это единственное, что имеет место в философии, ведь вы обязательно должны дать отчет о субъекте и объекте, если хотите, чтобы у вас была эпистемология, — то как можно делать заявления о вещах, которые предшествовали человеку? Так что в некотором смысле аргумент Мейясу — и он сам это признает — воспроизводит один из классических безумных религиозных аргументов XVIII века, о котором я упоминал ранее в этом семестре. В XVIII веке начали находить окаменелости, однако они противоречили экзегетически высчитанному возрасту Земли: мир был создан в 4444 году до нашей эры. Но объяснение очень простое. Это как репликанты в «Бегущем по лезвию». Нам нужна была память, поэтому Бог намеренно вставил в мир вещи, которые выглядели так, будто они предшествовали его сотворению. Бог встроил перспективу в историю, которая в противном случае была бы плоской. В каком-то смысле Мейясу возрождает эту проблему. Каков статус объектов, существовавших до появления человеческого сознания? Как можно претендовать на их понимание, если вокруг них не было никаких людей и не существовало человеческого сознания?

Что ж, независимо от того, насколько релевантным вам покажется этот аргумент, именно его Мейясу и представил в «После конечности». Как я уже сказал, это поспособствовало развитию объектно-ориентированной онтологии, в рамках которой вы так или иначе имеете дело с объектами за пределами корреляционистского круга. Как такое возможно? Здесь есть две формы. Одна предложена Бруно Латуром. Он является представителем так называемых исследований науки (science studies), новой версии истории науки. Его самая известная книга — «Пастер: война и мир микробов», в которой Латур исследовал пастеровскую революцию и совершенно по-новому описал то, что делал Пастер. Но затем Латур стал теоретиком, разработав идею демократических отношений между объектами и людьми. Заглядывая в прошлое, анализируя ход событий, нельзя выводить на первый план людей. Вы должны видеть, что существует симбиоз между техникой, объектами и человеческими акторами. Все они находятся на одном уровне. Латур называет это сетью. Возможно, говорит он, так мы сумеем преодолеть субъект-объектный раскол. Поэтому он становится представителем так называемой акторно-сетевой теории, соединяющей эти движения во времени, движения, которые являются своего рода аппаратом, включающим объекты и людей. И это, безусловно, одна из нынешних тематических областей, которая, как некоторым кажется, предлагает новые виды исследовательских проблем.