Я бы сказал, что в политических анализах более онтического типа — исследованиях иммиграции, гражданства и так далее — возрождаются классические темы политической теории в эпоху, когда после американской гегемонии казалось, будто поднимать эти вопросы больше не имеет смысла, потому что американская конституция все их решает. Что ж, судя по всему, это не так, поэтому вся проблематика иммиграционного кризиса возвращается — особенно сегодня — в вопросах о том, каким должно быть гражданство. Из всего, что сделали эти люди, пожалуй, наибольший интерес представляет рансьеровское понятие демократии, но я уже упоминал и об исследованиях Балибара.

Я не упомянул де Серто, предложившего несколько очень интересных идей о пространстве. Например, ходьба как троп — одна из них{146} . Есть еще Поль Вирильо, который изучал скорость, пространство и тело, скорость как трансформацию этих элементов тела. Мы вскользь упомянули Пьера Бурдье, его постбартезианские исследования различения, престижа страт в произведении искусства; затем он продолжил изучение того, что назвал полем искусства, продвигая социологию как высшую науку. Я бы сказал, что здесь присутствует почти трагический взгляд на знание, где все эти знания, производимые различными институтами, у Бурдье превращаются в модусы престижа и только социолог может видеть их насквозь и о них судить.

Говоря обо всём этом, я оставил в стороне последнюю фигуру. Я считаю, что этого человека еще предстоит изобрести. Что делать с понятием имманентности? Мы говорим, что философия неспособна ее достичь, а значит, следует как-то избавиться от философии. Вся философия, по определению, метафизична. В ней есть трансцендентность, потому что иначе не о чем будет философствовать. Следовательно, окончательная позиция относительно имманентности будет такой: давайте вообще обойдемся без философии. На самом деле это не выдуманная позиция, а философия (если можно так сказать) реального человека, философа по имени Франсуа Ларюэль, который называет то, чем он занимается, «не-философией». И она действительно состоит в том, чтобы изучить все эти остальные философии и каким-то образом отыскать в них трансцендентность. Это последняя форма классовой борьбы в философии. То есть это последняя форма выслеживания идеализма и избавления от него. Но избавляясь от него, вы избавляетесь и от самой философии.

Я думаю, что это теоретическое осмысление всего движения теории. Так что Ларюэль будет писать книги о не-теории. Например, у него есть книга о не-марксизме[151] . В каком-то смысле он марксист, но, по его словам, надо избавиться от всего трансцендентального и философского в Марксе. С этим можно согласиться. Однако мне кажется, что проблема этого подхода, к которому я отношусь с некоторой симпатией, заключается в том, что все эти теоретики уже должны были заниматься философией, чтобы вы могли что-то отменить. Иначе говоря, вам нужна философия, чтобы ее дефилософизировать. Если вы начнете, скажем, с крестьянина, который не учился в школе и даже не знает, кто такой Платон, и скажете: «Смотри, вот не-философ», то это будет скорее позиция а-ля Рансьер, который считает, что можно извлечь всё что угодно из этого крестьянина, подобно тому как Платон в «Меноне» выводит всю философию из головы мальчика. Так что это было бы отправной точкой, но Ларюэлю (о котором, кстати, один из наших самых выдающихся выпускников, Алекс Гэллоуэй, написал интересную книгу «Ларюэль: против цифрового») нужна предыдущая история философии, чтобы как-то извлечь из нее не-философию. Поэтому философия, создав свою сеть заблуждений и богатое наследие философских ошибок, предоставила ему материал, который можно дефилософизировать. Так или иначе, это будет окончательная позиция, поэтому на Ларюэле неплохо и остановиться.