Затем Леви-Стросс переходит к Сартру и контратакует его возражения. Они очень просты; мы знаем, в чем они заключаются. Сартр говорит о позициях в системе родства. Говорит о структурах и отношениях. К примеру, он говорит, что есть люди, которые заключают браки. Вы совершенно правы, что эти практики могут оседать в законах и правилах, но прежде всего это действия. Это практики. Конец гегемонии Леви-Стросса над определенным типом французской культуры положила великая книга Пьера Бурдье, написанная против Леви-Стросса и содержащая критику его идей. Самая известная книга Бурдье — «Различение», и позже мы ее коснемся, но первая крупная работа Бурдье называется «Набросок теории практики», где он хочет подхватить линию Сартра и показать, что все позиции, которые у Леви-Стросса застыли в структурах, представляют собой реификацию практик в настоящем. Итак, структурализм с разных сторон наталкивается на критику. Во-первых, это экзистенциальная критика; во-вторых — критика с точки зрения более общей практики, где практика предшествует законам. Законы — седиментированные версии социальных практик, и мы должны исследовать именно практики. Речь, конечно, о современных обществах.

Так или иначе, Леви-Стросс отвечает на эти возражения в последней главе «Pensée sauvage». Он говорит, что все французские теоретики размышляют об истории, поскольку в определенном смысле Франция — родина первого момента в современной истории, место, где произошла Французская революция; Франция раньше остальных пережила этот первый момент политической современности, и поэтому ей пришлось изобрести совершенно новую терминологию и способ мышления об истории, который на самом деле заимствован из римской историографии. И Французская революция действительно всё еще жива, она неизменно выступает в качестве парадигмы, в которой всегда артикулируется французская политика. Здесь у нас с вами двойная артикуляция. Леви-Стросс говорит, что вы рассуждаете об истории. И затем он строит диаграмму, которая представляет собой квадрат, усеянный точками. Точка, точка, точка, точка. Затем еще одна параллельная линия, точка, точка, точка. Смысл этой диаграммы в том, чтобы показать, что в действительности то, что они называют историей, представляет собой нагромождение различных моделей, потому что год — то-то и то-то произошло в 1916 году — вытекает из одной системы, но категория революционных месяцев — из другой, а категория дня составляет третью. Если хотите, можно сказать, что Джойс в «Улиссе» изобретает единый день, идею о том, что существует это умопостигаемое единство, каковым является день. Но есть и революционные дни. Всё, что вы называете историей, представляет собой нагромождение этих различных моделей. Или, возвращаясь к нашему первому описанию двойной записи: вещи на поверхности, различные виды растений, а под землей, в геологическом плане, смещение различных видов тектонических плит. Таким образом, то, что выглядит как разнообразие и сочетание всевозможных вещей на поверхности, артикулируется как фонетическая система, находящаяся под поверхностью, — это смещения тектонических плит, или, в данном случае, то, как горы поднимаются, а реки текут в разных направлениях. Вот что такое двойная запись, это скрытое скольжение категорий, глубинных, основополагающих категорий, их проскальзывание друг в друга, производящее поверхностный эффект совершенно иного рода. Именно это, говорит он, вы и называете историей, и она лишена всякого философского приоритета. Далее он говорит, что в своей политике, в своей истории вы принимаете чью-то сторону. Вы принимаете сторону проигравших, пролетариата, обездоленных. А как это сделать в случае с более ранними историями? В основе отношений тупинамба с другими племенами лежит кровная месть, которая длится уже более ста лет. На чью сторону вы встанете в этой вендетте? Вы должны написать их историю. И она у них есть, хотя подступиться к ней и непросто, ведь у них нет письменности. Но примете ли вы чью-то сторону? В других видах истории, в нарративной истории, вы принимаете чью-то сторону, и это один из аспектов написания таких историй. В общем, таковы сильные, но, возможно, поверхностные возражения Леви-Стросса против Сартра — в частности, его поздних работ — и в некотором смысле против самой феноменологии, против примата индивидуального сознания.