— Это тот, кого называют гением сыскной полиции? Самородком из глубинки?

— Он самый. Начинал с самых низов, часто ходил по краю — правда, не всегда законно — и всегда распутывал сложнейшие дела.

— Интересно было бы с ним познакомиться.

— Озабочусь, Ваше Величество. Только заранее предупреждаю: он старается держаться подальше от политики.

— Разберемся, — распрощался с Ширинкиным и пошел в гардеробную.

Подтягин никак не мог успокоиться. Он не знал, куда деть глаза, воспринимая случившееся как личную обиду, нафантазировал себе выше дворцовой крыши. Так разволновался, что чуть-чуть меня порезал, когда брил.

— Степан, возьми себя в руки! Если меня кто-то хочет запугать, то просчитался.

— Ну как же⁈ Это ж позор!

— Позор — ходить с порезанным подбородком, — подколол его, когда он обрабатывал ранку квасцовым камнем.

Бедный Подтягин окончательно был добит. Кое-как помог мне одеться.

— Передай Кате, что жду ее в кабинете. И про коршуна ей не говори. Просто скажи, что сегодня трупика не было. Не желаю терпеть бабские сопли. Еще начнет тут пророчества разводить. И сам не вздумай болтать. Знаю я вашу породу — напридумаешь такого, хоть святых выноси!

Степан сердито поджал губы и бурчал под нос о подлейшем святотатстве накануне, затеянно вточь под большой радостный праздник.

— Как думаешь, — примирительным тоном спросил его, — будут в ближайшую неделю чиновники делами заниматься?

— Делами? Упаси бог! Разгуляй же!

«Чувствую, с таким настроением государственная жизнь замрет, и расследование забуксует», — подумал с легким раздражением.

Угадал.

С понедельника под окнами началось светопреставление, воцарился разудалый хаос. Дорогу против Зимнего дворца заполнила непрерывная вереница финских саней, запряженных разукрашенными лентами и бубенцами лошадками, и больших карет, преимущественно с детьми. Они жадно разглядывали красивое и веселое зрелище на Адмиралтейской площади, похожее на большую ярмарку. Сюда даже привозили институток, хотя, убей бог, не пойму, в чем радость смотреть, как другие развлекаются на всю катушку.

В огромной пестрой толпе, запрудившей пространство за моими окнами, активно торговали сбитнем, горячими пирожками и оладьями, разными поделками и, естественно, блинами — прямо с саней и с песнями. Краснощекие бабы весело горланили, не боясь за голосовые связки:

— Ай да блины! Три дня как испечены. А посейчас кипят! Вкусные блиночки! Кушайте, сыночки и мои любимые дочки!

С ними соревновались мужики-разносчики:

— Ну что за блины! И сочные, и молочные, и крупичестые, и рассыпчистые!

Повальное пьянство только начиналось, но все еще впереди — в Сырную неделю, как говорили в народе, «сам бог велел надрызгаться». И подраться!