Еще чуть-чуть, и в русской глубинке поднимется плач: сколько ж можно терпеть? До «красного петуха» рукой подать. Ненавистью страна пропитается, как оттаявшая земля вешними водами.

Энгельгардт пишет с легкой издевкой: «мужику не под силу платить повинности, а кто их наложил? Паны, говорит мужик. Продают за недоимки имущество — кто? Опять паны». Так крестьянину легче понять случившуюся с ним беду. И когда он вконец озвереет, пойдет жечь помещичьи усадьбы. Почему здесь, в петербургских дворцах, этого не понимают? Может, оттого, что французской булкой хрустят, а не пушным хлебом? «Пушной» — звучит красиво, если не знать, что готовят его из всякой дряни.

Эта мысль настолько меня поразила, что я выпустил из рук карандаш, а потом долго шарил рукой под столом, пытаясь его нащупать.

Нашел.

Взгляд уперся в текст, и он, как верный товарищ, не скрывая правды, принялся меня просвещать. Очень доходчиво. На простых примерах.

Злоба на помещика, она не на пустом месте родилась. Крепостное право отменили, но мужика по-прежнему держат за горло. Где грибы взять? В барском лесу. А где сена накосить? Дровами разжиться? Скотину на выгон отправить? У пана. А кто все время штрафует за потравы? Все те же паны… Те из них, кто продолжает вести свое хозяйство по-старинке, хоть и вдвое меньшем размере, хотят, чтобы хлеб стоил дорого. А крестьянин — чтобы дешево, ведь ему своего не хватает. Вот и столкнулись два интереса. Чем все закончится, мне хорошо известно. В подробностях.

Капитализм в деревне? Да откуда ему взяться? Крестьяне, большая часть всего населения, выключены из экономики страны, покупают исключительно зерно. От великой нужды идет мужик батрачить на барина и получает за свои труды в лучшем случае корку хлеба. А помещик еще и жалуется: дорога рабочая сила и ее не хватает. И тут Энгельгардт сообщает страшное: жизнь современного крестьянина — это настоящая борьба за выживание, а его благоденствие, если наступит, — смерть для помещичьего хозяйства. Звучит как приговор земле русской. Если все не перестроятся на новый лад, разорятся и мужик, и барин.

Правда, один выход автор все же предлагает. Довольно неожиданный. Он видит спасение в преодолении разобщенности крестьян. Через… артель! Не то чтобы колхозы, нет. В ней он видел экономическую форму организации труда (не собственности!). И социальный инструмент для развития деревни и формирования «артельного человека» в противоположность батраку.

Между прочим, совсем не завиральная идея, если вспомнить, каких в начале XX века успехов достигла маслодельная кооперация Балашкина, превратившаяся в мирового гиганта. Половину потребностей Европы в масле закрывала!