но тут появилась фрау Шпеер, и пригласила Виктора в кабинет. Керим вопросительно посмотрел на Малика, ожидая какого-то сигнала, но тот прикрыл веки, и словно погрузился в дрему. Сочтя, что история между черным человеком и Петрой исчерпана, Виктор пошел на лечение. Оливеру было не до Виктора, но он не мог отказать ему, пациенту с острой болью, несмотря на опоздание. А, обнаружив исчезновение половики знакомого зуба, он поинтересовался обстоятельствами дела. Однако, получить от Виктора вразумительного объяснения не смог. Тот почему-то не захотел рассказать правду и вместо этого выдумал анекдот, в котором выглядел комично и даже неловко, – мол, идет он себе и видит, как у подъезда молодой человек писает на стену. И не просто, а фигурно, как будто пишет вязью. По-немецки удачная игра слов: pinkelt-pinselt… [8] Почти как по-русски. И запаса чернил у него – как у свеженапившегося верблюда. На что верблюду два горба? Потому что жизнь – борьба. На замечание Виктора «писатель» оборачивается, рассказчик пытается увернуться, оступается и губой стукается о косяк двери. Пол зуба как нет. И никакой черной кошки. – Не повезло! – подвел итог Дитрих. Он не рассмеялся, не посочувствовал и не поверил рассказу. «Не хочешь поделиться – твое дело, только меня не проведешь, уж травму от удара кулаком от встречи со стеной врач отличить может». Хуже то, что с покалеченным зубом теперь предстоит много возни, на которую нет времени, он должен вернуться к детям. Поэтому Оливер, скрепя сердце, сделал часть работы, обработал поврежденную десну, и отправил приятеля в приемную, наказав в 17:30, по окончании приема, прийти, чтобы доделать необходимое. – И будь на улице осторожнее с писающими мальчиками, – подколол он «русского пациента», дав понять, что не поверил в его сказку. Доктора Дитриха нежелание Виктора рассказать правду не вывело из себя. Но он вспомнил, что на русского потратил внеплановое, сверхплановое время. Это время он изъял ради беженцев у своих клиентов, и сейчас не смог найти никакой разумной причины, почему им пользуется русский. Только потому, что он – его приятель? Вряд ли поэтому. Никого из своих приятелей он не примет вне очереди без острой боли. Но и острой боли он у пациента не наблюдает, хватило бы сильной таблетки и день обождать. Так почему? Все-таки потому, что Виктор не просто знакомый, но беженец, и не просто беженец, а сложный случай? Пусть не злостный, не аморальный, не воинственный, но закоренелый в неверных убеждениях и в корявых привычках человек? Возможно,