смысле», что не стал поджигать, взрывать кабинет Оливера, а обратился в суд, и так умело, что заявление приняли, и, дело покатилось в сторону процесса. Доктор Дитрих поначалу держался молодцом, ходил с высоко поднятой головой на длинной шее, отвечал на обстоятельства с достоинством и с юмором, тем более что семью Дитрихов поддержали гражданские активисты. И даже бургомистрша якобы помянула его добрым словом во время благотворительного обеда. В зачет Дитриху занесли организацию омовений для беженцев, велосипедный заезд с сирийскими детьми вокруг Кельна и несколько других замечательных дел, им никогда не совершенных. Общественное мнение встало на его строну. О Дитрихе написали в местных газетах, от «Экспресса» до «Кельнер Рундшау», а коротенький сюжет о его «зубной» инициативе даже передала радиостанция WDR. Но тут пришло известие, которое подрубило его, как тонкоствольную елочку удар тяжелого топора. Проявилась, выявилась его истинная сущность, трухлявость его сердцевины. Да, курдская семья дала показания, в которых оболгала его с ног до головы. Те самые женщины, которым оказала свое расположение чета Дитрихов, не просто подтвердили, что доктор оставил в кабинете сидеть с открытым ртом почтенного немолодого имама. Они преподали это так, будто Оливер – высокомерный и изощренный расист, который помогает другим для того, чтобы показать свое превосходство, и ищет только повода, чтобы доставить унижение иноземцам-мусульманам. Молодая мама и ее тетя, которые только что пользовались гостеприимством Дитрихов, усугубили ложь свидетельством, будто сам Оливер позже не раз кичился своим ловким ходом, как, мол, он уел наглеца. И это после того, как в репортаже WDR одна из них бойко рассказала об иракских ужасах, от которых семья сбежала в цивилизованный мир, и о том, чем ее встретила добрая Германия – доктором Дитрихом! Судья, однако, не приняла это во внимание… «Я уверена, он ничего такого не говорил, даже если он так думал», – поделилась своим предположением фрау Шпеер. Виктор согласно закивал. Конечно, это не его стиль. В каждого Дитриха с детства заселяется миссионер. И миссионер, живущий в нашем Дитрихе, не допустит разменов на одноклеточное тщеславие. Оливер – не лилипут… Но женщине мысль эта оказалась не ясна, и она, легко перешагнув через нее, довела свой рассказ до конца. Узнав о предательстве, о таком ударе в спину, Дитрих изменился. Его «переклинило». Лицо его заострилось, а глаза сузились, как будто кто-то из его предков родом из Сибири – она так и сказала уверенно