в мозгу. Или это так тонко шутит фрау Шпеер, пользуясь его отчаянно открытой позицией? – А «оссис» из ГДР тоже заслуживают сочувствия? Если бы Оливер был из Лейпцига или Геры, ты бы ему дала шанс на прощение? Фрау Шпеер вновь задумалась. На этот раз вопрос поставил ее перед выбором, взгляд устремился сквозь стекло в небо, на котором засветились первые звездочки, мозг принялся перебирать варианты. Наконец, она нашла верный ответ. – Если бы он бежал из ГДР сюда, тогда да. Он мог бы рассчитывать на бонус сочувствия. Сочувствие – это совсем не то же, что прощение. Но это спекуляция ни на чем, он же не из Геры, он из Дюссельдорфа. Из самого чопорного города западной Германии. – То есть, я еще пользуюсь бонусом, а он совершенно не заслуживает прощения? Мне кажется, тут что-то не так. Тут что-то даже наоборот! Хотя бы по числу вылеченных зубов доктор Дитрих заслуживает в Ваших прекрасных глазах индульгенции! Последние слова Виктор выговорил с улыбкой, и ее теплому дуновению надлежало завершить их спор, растопить стекло и дать шанс приятному совместному вечеру. Пусть будет только вечер. Ведь в его планы совершенно не входило ломать копья из-за Дитриха… И того, что произошло вслед за этим, он, даже предвидя, что кроме кино ничего не случится, все-таки не ожидал и никак не желал. Взгляд фрау Шпеер налился свинцом, а в чертах лица исчезли округлости, обнажив решительную и устойчивую, дискретную костную породу. Виктор как завороженный наблюдал, как женщина напротив него медленно, не пугая резким жестом, подняла свое крупное тело, и нависла над ним. До его ушей с высоты донеслись чеканные слова приговора. Последним в их череде прозвучало знаменитое «nicht», отрицающее все их короткое прошлое, настоящее и будущее. Поставив окончательную точку, женщина развернулась и ушла, а Виктор еще долго оставался сидеть, пережевывая услышанное, а потом поплелся в направлении дома. Но и дома, в квартире, где еще пахло свежей краской, ему не пришло полное понимание того, за что его отрезали, как горбушку хлеба широким острым столовым ножиком. Все-таки что он такое ей сделал, этой фрау Шпеер, чем так задел ее просьбой – не требованием, а просьбой – проявить милость? Так задел, чтобы бесповоротно и строго отстранить от себя? Не от тела, а от всей себя, от себя как от женщины, от себя как от кельнки, от себя как от немки? От себя, как от Германии? Чем он подорвал «основу»? Почему он оказался и в ее глазах опасен? Потому что не уверен в наличии стороны добра и стороны зла? Потому, что распространяет