ложную человечность? Или потому, что инертен, как аргон? Как «химический мертвец»? Или потому, что не обладает «культурным кодом»? Есть такой код. Без него как распознать подвох, когда о случившемся с Оливером рассказано с таким, кажется, сочувствием? Когда сама рассказчица перечислила смягчающие обстоятельства, когда ею добровольно упомянута передача WDR, и пламенная благодарность будущей предательницы! Виктор не глуп, но в мозгу не укладывается, как может перечисление не вылиться в понимание? Хотя бы в понимание? Потому, что в его геометрии понимание уже конгруэнтно принятию и подобно сочувствию. Но почему сквозь ее мраморный лоб они проходят параллельными линиями, которые не пересекаются в границе горизонта? Дома, в новой квартире, Виктору смертельно захотелось закурить. Было время, когда он курил. Курил табак. Раскуривал трубку. «Философской понюшкой» он назвал привычку, утвердившуюся в раннем еще студенчестве. Только он начисто отказался от табака после смерти жены. Жену молча унес и проглотил Иртыш, пока он пыхал трубочкой у костра, погруженный в созерцание космоса. Даже волоса на память не оставила ему вода сибирская. Тяжелая, но быстрая вода. Как жизнь, несущаяся в не-жизнь. А жизнь бывает легкой? А долгой? Воспоминание о короткой и последней семейной жизни, насыщенной, как глоток портвейна, давно уже не тревожило его ума, и вот воскресло. Нет, в тот вечер он не то чтобы устремился в прошлое. Напротив, он уселся в кресло напротив окна и долго вглядывался в небо. В нем мерцал красный фонарик на верхушке телебашни. Время от времени к нему приближались и затем удалялись другие крохотные светлячки. Они были то зелеными, то синими. Это самолеты, взлетающие и садящие в боннском аэропорте. А еще черное небо снизу поддавливала городская зорька. Вид неба не успокоил его. В зубе, бывает, боль открывается мгновенно, от случайного прикосновения холода. Так же и душа. Мерцание фонаря в вышине разбудило обиду. Отчего так обидно, хотя не на что обижаться? Кто ты, в самом деле, такой, что ждешь признания своего закона в чужом монастыре? Чем ты отличаешься от Черного человека? Да, ты отличаешься, но в худшую сторону. Тот входит в чужой монастырь с открытым забралом, и объявляет войну закону, царящему там. Он так и говорит: закон ваш гнусный, я принес вам волю. Божью волю. А ты – не объявляешь войны, ты о войне и не думал. Ты ничего даже не отрицаешь, нет, ты наблюдаешь с иронией. Твои оценки податливы. А податливость противна материи и религии монастыря. И в сильной,