на иронию. Не больше. Думал, на свободу. Оказалось, нет. Совсем немного лет иронии, и ты, «нашциолковский» – теперь ленивый пухлый скептик, без определенного рода занятий, без какого-либо прикладного таланта и даже без дурных привычек. Бросившие курить полнеют… * * * Один остался незакрытый счет. Один незакрытый счет к нему у Германии. Ясно, чего не хватает для честного прощания. Вот уже в гости из окна заползла ночь, ночь тяжелая, полная теплым влажным духом, ночь в предчувствии потепления, идущего с океана, от Атлантики. Была глубокая ночь, когда Виктор набрал номер доктора Дитриха. И тот ответил. Вроде бы, Виктору было все равно, но нет, он смутился. И хотя приветствие вышло из-за этого скомканное, разговор все-таки случился. И даже показалось Виктору, что его голос в неурочный час Оливеру не в досаду. – Что, уезжаешь? Не можешь больше нас терпеть? – с новой, особенной, насмешливой и самопожирающей прозорливостью, перешел к сути немец, едва они закончили со сложным приветствием. А Виктору подумалось – что у русского, что у немца, что, видно, у японца страдание способно обострить тонкость восприятия. Хотя откуда ему знать про японцев? Может статься, японец – позвони ему ночью соавтор позора – выкрикнет «бонзай» и вспорет себе брюхо со счастливой улыбкой осуществления на тонких, нарисованных фиолетовым, губах! – Ты угадал. Я не спрашиваю, как ты? Не захотелось Виктору сдавать фрау Шпеер. И другого не захотелось – откровенного ответа. Оливер согласился не усугублять ночь расспросами. – Не спрашивай. По большому счету, ничего нового. Был доктор, есть доктор. Были зубы – и есть зубы. И будут. Но… Но отчасти ты вышел правым, сам того не ведая. Дитрих замолчал, то ли задумавшись, то ли предложив собеседнику самому вспомнить и дойти своим умом до ответа. А Виктору стало жаль Оливера. Он представил себе худого, аскетичного яйцеголового мужика, одного, а кругом него – зубы. Мосты, коронки, зубы. – Ты один? – противореча самому себе на словах, но невольно последовав за свей жалостью, спросил русский. Сам собой, вопрос сорвался с языка. Дитрих на том краю города усмехнулся. – Ты был прав. Из кривой сосны мачту не вытянуть. А я оказался кривой сосной. Пришлось себя спилить до высоты пенька. – Как это? Зачем? – поразился Виктор, которому теперь важно стало понять – неужели он, Оливер, несчастный человек, понадеялся на то, что пенек поднимется снова, и в ровную сосну? Что надо совершить, чтобы такое случилось? – Как зачем? Чтобы не быть кривой мачтой. Другие меня не