понимают, но ты можешь еще. Я сам готовился тебе позвонить. Только не стал. Что кончилось, то кончено. Но если ты сам появился… Они уверены, что меня можно переменить. Перестроить. Перенастроить. Перепрограммировать – это такое нынче модное поветрие. Они так полагают. А я согласился. Я сделал вид. И мне предложили выгодные условия капитуляции. Обрезания! – Дитрих опять усмехнулся долгим кашлем, кхе, кхе, – Мол, я перетрудился, перенервничал, и меня сломал нервный срыв. Абштурц [11] . Теперь они меня перепрограммируют. Денацифицируют. Гуманно. Генной инженерией. Точно как ты и предупреждал. – Я? – Да ты позабыл… Оно и понятно, что забыл. Ты же кочевник. Ну да ладно, бог с тобой. Молчу. Ты был прав, только суть в том, что я не вырасту. Я останусь пнем. Сколько меня не поливать лекарственным раствором… Он осекся, не сказал, кто. А в Викторе жалость множилась, будто еловая ветка, несущаяся в зрачок его глаза. – Послушай, доктор, приезжай ко мне. Выпьем. Давай! – не найдя иного пути к спасению, предложил он. Оглянулся, ища, куда положит длинное тело. Но Дитрих возразил отчаянно твердо. – Жаль. Ты меня тоже не понял. Я – пенек. И я семейный человек. А вот ты уезжай, раз решил. Тебя-то им не достать. И уточнил, побоявшись, что останется не до конца точным. – Не денацифицировать тебя, если по-хорошему. Уезжай. Тогда русский задал вопрос про хромого. Как с ним решили быть? Лечить ему зубы? Или лечить гены? Или пилить ствол? Или пересадить в пустыню Сахару? Или Кара-Кумы? – Не по адресу вопрос, кумпель [12] . Теперь – не мне. Впереди жизнь, она покажет, куда кому. А мое дело – зубы. Zahne [13] . Это было последнее, что Виктор услышал от Дитриха. Голос немца скрипнул, как старая дверь прикрылась ветром. Виктору почудилось, что он расслышал вдалеке требовательную нотку Петры. А, может статься, теперь его семья – прежняя пациентка-психоаналитик? Виктор долго еще не мог угомониться. Он бродил по комнате из угла в угол, от стены к стене в счастливом беспокойстве, не находя ему, этому счастливому беспокойству, объяснения. Не уместившись в своем жилище, он, наконец, спустился на улицу, к Кариму – его единственному знакомому в этом районе. Карим владел киоском, и только у него в ночи можно было приобрести пива да пиццу. Виктор купил у довольного курда не пива, а самого дорогого красного французского вина. А еще водку. Бутылку «Московской водки». Она была холоднее, чем ночь. Дома он пригубил вина, и бросил. Ничего ему не дал этот напиток. Ни-че-го. Ни прошлого, ни будущего.