– О, ты надолго собрался в президенты, Клыков! А что ты будешь делать с оппозицией? С правозащитниками? С журналистами, которые будут называть тебя рыжей бедой России? – подначивала его Петра.

Она приводила недалекие исторические параллели, которые призваны были убедить шефа, что его конструкция, – это фашизм. «Обыкновенный фашизм», – так и выражалась она, напоминая, как какие-то ребята уже построили общество, где нет буржуазной, лживой, продажной морали, нет порождающего ее тлетворного духа, а справедливость рождается из осознания единства, когда люди одной расы чуют друг друга, как волки одной стаи.

Клыков тогда не мелочился, не погрязал в исправлении неточностей, простительных выпускнице исторического факультета. «Это, детка, не фашизм, а нацизм. Это совсем другое, далекое от фашизма, как Советский Союз Сталина от Советской России Ленина и Троцкого», – мог бы он парировать, но не делал этого по той причине, что считал подобные повороты диспута чересчур теоретическими. Дело ведь не в том, как и что назвать. Любое зло, – оно же, с другой стороны, выходит благом; и наоборот. Джугашвили вдоволь покосил косой смерти по Руси, разве спорит с этим Клыков! Но вот беда: окончательно победить Сталина сейчас, развенчать, – значит, разрубить тот последний единственный обод, сжимающий Россию в единую историко-географическую общность, которую иначе называют нацией. Этот обод округ бочки, – переживание Победы. Победы в великом испытании. Да, он не идиот, он не хуже Петры понимает, что Победа и Сталин связаны ложной и лживой логикой. Но уничтожь ее в народном сознании, – воцарится полная пустота, потому что человек с самого детства не может нормально существовать без поощрения и осознания успеха. Ведь не от низости и привязанности ко лжи так упрямо противится тому развенчанию народная душа, уверял Клыков. Это не по Джугашвили она воет ночной волчицей, а по последнему своему, пусть жуткому, пристанищу. А те, кто этого не улавливает, не чувствует, лишены пуповинной связи с народным телом, пусть даже они справедливы и честны, справедливее других. Вот и выходит тогда, что самые справедливые, – самые губители и есть. Развенчатели злодея и причиненного им зла, – они же и разрушители, потому как зло, – это тот дом, в котором только и может родиться настоящее добро. Если того не понять, то никогда народ этот не вывести из состояния гражданской войны, по убеждению Клыкова, до сих пор не закончившейся, а только приглушенной величием Победы.

Кому-то все равно, и пусть бы распалась Россия… Кому-то, только не ему, Клыкову. Вот и ответ Петре о правозащитниках. Будут правозащитники. Он с ними сам будет общаться, пусть ему доносят правду. Вреда тогда меньше. Но от народа их надо держать подальше. Пока. Пока правотворчество не от неверия, а от веры не пойдет. Петра, – она девочка правильная, ей жаль щепок, которые снова могут полететь. А ему самому? На этот вопрос Клыков пока не готов был себе ответить. И это его мучило, как будто сам в себе он усматривал недостаточную готовность к миссии, собственную слабину, что уравнивает его с тысячами теоретизирующих болтунов. Клыкова могла приступами охватывать тоска. Это случалось, когда в обычной его деятельности возникали каверны, и жернов мозга принимался накручивать обороты, все перемалывая и измельчая зерно этого вопроса, – готов ли он жертвовать щепками, – и так уже превращенного в муку, а все равно не ставшего пылью. И тогда ему срочно требовалось дело, выпить… или еще что-то.