К чему это он? А к тому, что не определишь ведь, по какой орбите ему судьба этого рыжего послала, по большой или по малой… Воспоминание побудило Ганзи к большей решительности. Надо все же больше доверять людям. Чем черт не шутит, пошли в собес!

Рыжий ни в чем не обманул Бориса Ефимовича. Ему хватило четверти часа, и вся огромная, – в глазах ветерана, – гора бюрократического хамства и беспредела была сворочена. Как, – осталось загадкой, потому что Клыков перед входом к пионерке обратился к Ганзи новым, свысока, тоном:

– Ваши фамилия, имя и отчество? Вы тут меня обождите, уважаемый. Так проще. Госслужба сирот не жалует, она поддается силе. Такие вот особенности…, – и рыжий так решительно двинул плечом железную дверь, что собес задрожал.

Не прошло десяти минут, как он появился, красный до корней волос.

– Сегодня же к вечеру. Привезут. Поставят. И спасибо скажут. Безбожники. Только не благодарите, – удержал он восхищенного Ганзи., – У меня офис, – рукой подать. Я вас настоящим, нашим коньяком попотчую. Добро?

Борис Ефимович устал. Колени разнылись самым предательским образом. Они просились домой. Но отказать теперь совсем неловко. Ганзи ни с того ни с сего расхрабрился: тут, в двух шагах, стоит и его ветеран отечественного машиностроения. Если заведется, можно поехать.

– Какого века? – бросил Клыков, властным жестом вытягивая перст в сторону дороги.

Ганзи не стал отвечать. Подлетел частник, и поехали…

* * *

Петра не успела дождаться захода светлого корабля в гавань. Из пучины сна ее вытащил грохот в приемной. Только она открыла глаза, как двери в кабинете распахнулись, – двое рабочих занесли холст. Запах лимона и коньяка в мгновенье ока был вытеснен жирным духом скипидара. Из приемной разносился сочный бас Рябоконя.

«Только этого мне не хватало вместо жениха, дачи, праздников и теплохода с пряниками», – подумала Петра. Еще и Клыкова нет. Сейчас придется одной принимать этого горе-художника.

– О, заказчика нет, так хоть ценитель в ложе, – художник Рябоконь уже ворвался в покои.

По его голосу можно было представить себе огромного размашистого человека, а живой Рябоконь, отдельно от голоса, был мал и сух. Так что Петра, если хотела его подразнить за самонадеянность, спрашивала, как же он достает до голов своих героев кисточкой?

– А Клыкова нет, Рыба-Конь, исчез в неизвестном направлении. Так что приходите позже…, – пользуясь отсутствием начальника, сказала Петра, надеясь, что художник куда-нибудь уйдет, оставит ее одну.

Но тот, нисколько не смутившись перестановкой, произведенной в его фамилии, перемахнул через кабинет и плюхнулся в хозяйское кресло.