– О, что-то тут коньячком тянет! И где течь?

«Ишь ты, унюхал! Теперь придется терпеть…» Петре вся собственная жизнь представлялась постройкой пирамиды, где каждый день, – это камень, который можно либо уложить в кладку, либо вообще отбросить в сторону. Терпеть Рябоконя, – вот это оно и есть, камень в сторону.

– Ну что, распаковывать, господа? – обратился к Петре один из грузчиков, молодой курчавый парень со строгим выражением лица.

– А вы знаете, кто там?

– А мне без разницы, – хоть Пупкин, хоть Киркоров. Чего делать-то?

– Снимай, снимай. И вешайте! – приказал Рябоконь.

Глазки его замаслились, он уже узрел коньяк.

– Вешать не будем. Клыков придет, – повесим. Тут дело политическое, где кому висеть, – все-таки съязвила Петра.

– Мне до лампочки. Нам меньше суеты, – кинул парень так, как будто за щекой скопилась слюна.

Рабочие прислонили картину к стене, скинули с нее покровы и ушли, чем-то своим недовольные. Петра собралась с силами, поднялась со своего крохотного лежбища и подошла к холсту. Сталину она доставала ровно до нижней пуговицы на белом кителе, зато почти одного роста оказалась с Черчиллем.

– Ты мне польстил!

– Почему, – тебе? – не понял Петру создатель.

Она не стала объяснять, усмехнувшись, – знает, кому точно польстил. Господи, как хорошо было сидеть на ночном песке… Такое это, оказывается, счастье, – в сравнении с неотвратимостью сосуществования с такими вот мужчинами.

– Как тебе мой генералиссимус? Убедителен? Я еще думал не китель ему белый, а малиновый пиджак. Осовременить, так сказать.

– Что ж не стал? Прикольно бы вышло. Хоть раз…, – последние слова она прошептала под нос, думая тем временем над исторической загадкой, разгадки которой она еще не знала.

Взгляд вокруг, на их эпоху отстоя после застоя, не оставляет сомнений в том, что мужчины измельчали. Клыков среди них едва ли не лучший. Что ж, выходит, благородство и величие, – спутники крутых переломов, революций, тираний и всяческой дикости? И человечество шагает к благополучному измельчению? Или мелкоты всегда хватало, только она оставалась в тени злодеев и героев? А средний, обычный, благородный человек, дворянин не по кости, а по крови, – что с ним делает история? Имеется ли возможность, шанс, что Петре достанется по-настоящему стоящий любви человек, или история плюс Москва в песок измельчили благородную мужскую кость до состояния рыбо-коней?

– Если что, перекрасим. Красные были, – будут и малиновые, – философски ответил Рябоконь.

Коньяк уже промочил его горло. Кадык дернулся, художник издал невнятный звук, после чего на пороге появился начальник Петры со спутником.