– На меня один ветеран набросился с кулаками, да так набросился, что ясно стало, отчего немцы о нас зубы скрошили.

– Точно, Клыков, скула светится. Слуга народа, а самого к людям без охранника отпустить нельзя, – пошутил Рябоконь, расхохотавшись.

Панибратская манера была между ними в обиходе, и ничего тут такого нет, что один среди них «нарубил бабла» и выбрался в депутаты.

– Требовал пить за Сталина. А вот наш гость отказался…, – отчеканил Клыков, словно отделяя себя от слов Рябоконя, так что тот осекся, быстро оглянулся на генералиссимуса и заморгал.

– Петра, – Петра протянула Ганзи ладонь, как почтальон отдает письмо получателю.

Борис Ефимович взял эту ладонь и задержал ее в своей руке. Ревматизм, понимаешь! Столько есть сложного в старости… Здоровье, будь оно неладно, немощь там, где прежде бугрилась самая мощь; дети, делающие все по-своему. Другие нравы и всячески выраженное нежелание признавать за тобой право участия в «их конструкции». Как зубы выпадают от цинги, так выпадают из ряда жизни смыслы, ее наполнявшие. Трудно жить без передних зубов, без резцов, без коренных… А без смыслов? И вдруг такое письмо из будущего, как будто ты для них еще что-то значишь. И ведь еще не наступило 9 мая, когда все кругом меняют отношение к тебе…

Ганзи заглянул Петре в глаза. Может быть, вовсе тут не «темные силы», не такие они страшные? Не глухая стена между ними, а всего-то длина руки, как до той девахи, что увела «У-2» от смерти.

– Я пригласил уважаемого человека, чтобы отблагодарить, но не только. Петра, будь ласка, налей нам моего фирменного, приднестровского. Вижу, вы уже без нас раскупорили, – тем временем внес ясность Клыков. Он жестом указал Рябоконю на диван и занял свое кресло.

– Хочу сделать вас моим избирателем. Я в президенты этой страны собираюсь. Как вы считаете, гожусь?

– Я считаю. Я считаю…, – начал Ганзи, смутился, запнулся.

Вот в чем подвох, догадался он. Сейчас попросят его ходить по избирательным участкам, орденами звенеть, агитировать за этого рыжего! Поди откажись после гаража. Борис Ефимович понимал, что его бормотание выглядит глупо, неуместно, что проще всего поинтересоваться программой, а там отвечать. Только не выстоят те программы супротив мздоимства да казнокрадства, которые душили и душат эту страну испокон веков. И нет тому конца, потому как логика тут циклическая. Старая власть мздоимна, нет при ней ни суда, ни веры. А новая придет, с программой, с реформой, – так того хуже, потому что голоднее старой и злее. Она даже те крохи, что старая подкидывала, чтобы люд не сдох и не забузил, и те себе в рот потащит. А если честный человек, то кто же его допустит страной управлять? Вот тебе и программа. А если все-таки новый правитель в самом деле захочет честным стать, то и того хуже: честный скоро в кровавого превратится, потому что без крови и ужаса никто его голоса в Сибири да Поморье, в Казани да Тамани не послушает. А веры и благородства страхом не прибавить, не приумножить. Значит, опять мздоимство и казнокрадство, только по-новому, еще лживей завернутые. Зачем далеко за примерами ходить? Вот она, ложь, сама перед ними во весь рост, в белом кителе. Кто ж не знает, что Сталин был ростом невелик?!