Клыков допил свой коньяк и, не спрашивая, сам наполнил до краев собственный бокал, а заодно фужер Ганзи. Затем передал бутылку Петре. Лицо его имело самое сосредоточенное выражение. Обе щеки проступили красными пятнами. Петра знала, что сейчас он заговорит о своем сокровенном, клыковском. Она не ошиблась.

* * *

Рыжий принялся убеждать в своем плане спасения России. Он самозабвенно говорил о том, как создаст несколько столиц, – в Новосибирске, в Ростове, в Архангельске. Как отменит деньги, как первым делом проведет повсеместно Интернет, как найдет управу на взяточников и казнокрадов, как станет по всей Руси собирать детей и наполнять ими новые военные училища, где будут воспитывать новый класс офицеров, – элиту, знающую историю и ценящую себя. Как отдаст деловые отрасли в потомственное пользование: Новиковы от государства будут ведать печатью на все времена, Салтыковы, – хлебом, Волконские, – артиллерией, Мамонтовы, – железными дорогами. А помощниками, – будут евреи, армяне. Кавказцы, – в армии, татары, – в торговле. И так навсегда. Только уличение во мздоимстве может помешать отцам передать дело в руки сыновей. Стране требуется возвращение назад, к не пройденным урокам. Вот для чего нужна железная рука, – вырвать из глобализации, но не из цивилизации!

Петра слушала, а перед ее глазами снова шел корабль. Ей чудилось биение морского пульса… Она невольно поглядывала на гостя, и ей хотелось, чтобы этот старый ветеран испытал нечто похожее на то, что и она.

Да, Борис Ефимович Ганзи считал себя человеком, в политических спорах слабым и недалеким. Его познания о России были ограничены, они не простирались дальше князя Щербатова, Карамзина и Герцена, а упоминанием Хайдеггера или Вебера его можно было надолго испугать, как школьника алгеброй Ли. И когда родственники жены, усевшись за добрым столом, под салатик или фирменное ее жаркое принимались мыть кости властям или переживать за сектор Газа, а то и судить о том, с чего в Киргизии снова скинули президента, он, как ни вслушивался, как ни морщил лоб, как ни буравил указательным пальцем скулу, только бессильно молчал. Как гости уходили, он стоял у раковины за горой посуды, и не мог вспомнить, в чем же главная суть, где была их неоспоримая логика. И возвращался к понятным ему «дуракам и дорогам». Политика в России сама по себе виделась ему делом безнадежным. Понимать Клыкова ему показалось проще, чем родственников жены. Другое дело, что та Россия, о которой печется этот молодой человек, далека от него, Бориса Ефимовича Ганзи. Так же далека, как собственная молодость.