– Интересно, а реквизит они тоже едят? – пробурчал он, усмехнулся забавному слову «реквизит». – Транзит, паразит, миозит. Шейный. – Он толкнул, было, низкую, обшитую листом металла подвальную дверь, но задержался, увидев деревянную доску, висящую над входом. «Новые русские, отрубите трубы. Лопахин», – была выжжена на доске странная надпись, задевшая Лешу циничной настойчивостью и огульностью. Если бы под ней стояла другая подпись, например, «инженер сцены Лопахин», или «начальник охраны Лопахин», или, на худой конец, «директор театра Лопахин», с этим было бы куда легче смириться, чем с таким вот «просто Лопахиным», которому хотелось не то что «отрубить трубу», но просто оторвать голову, причем еще до спектакля, немедленно.

– Слушай, братень, а кто у вас тут Лопахин? – спросил Бугров у билетера, больше похожего на биндюжника, чем на работника театра.

– Прикинь, братэлло, – в тон ему отозвался биндюжник, – до сих пор не знаем, каким составом играем. Но если первым, то ты с ним не разминешься. Сто пудов!

– У вас что тут, дворец спорта? Типа подвального мини-футбола?

– Да, типа того. А Лопахин – играющий тренер.

После общения с билетером Бугров прошел по коридору и оказался в гардеробе, а, точнее, в вытянутой темной кишке, по всей длине которой тянулась доска с прибитыми к ней крючками. Пальто и шубы свисали с нее в таком количестве, что казалось, будто это оптовый склад соболиных и прочих шкур. «Сопрет! – громко сказал Леша, имея в виду Лопахина, ставшего ему неприятным лично и вполне конкретно – Сопрет, наглая морда». Желая насолить этому Лопахину, он не стал снимать куртку и двинулся дальше, что, впрочем, не встретило никаких возражений у дремавшего на стуле паренька, видно, призванного следить за соболями. Леша волновался. Ему не терпелось посмотреть на буфет, чтобы понять, наконец, какой состав сейчас выйдет на сцену. Но вместо буфета прямо из кишки он оказался в совсем темном зале, где едва-едва, ощупью, натыкаясь на сидящих театралов, он набрел на свободный стул, а, точнее, на табуретку. «Ну вот, попал в непонятное», – Бугров во мраке затосковал. На хрена Лене сдался этот театр!? Ей богу, лучше б его авто стукнул директор цирка!

Зажегся слабый синий фонарь, осветивший маленькую дощатую сцену, над которой была протянута тонкая, поблескивающая серебром проволока. На проволоке балансировал мужчина. Он был грузен и неуклюж, так что в синем свете чем-то напоминал слона из мультфильма. Дрессированного слона-эквилибриста. Одет эквилибрист был в белую маечку на лямочках и темные тренировочные штаны. За спиной у него, как школьный ранец, висела массивная табличка с надписью «Лопахин». Бугрову ступни словно обрезало бритвой – этот большой, подростковый, школьный Лопахин стоял на проволоке босиком.