Спектакль закончился неожиданно. Сперва по сцене бродило много людей, потом остался один. Он походил-походил и устало лег на сцену прямо под Лопахиным, испуганно посмотревшим вниз. И вдруг свет погас совсем и послышался отдаленный звук, словно где-то за сценой лопнула струна. А затем этот звук повторился близко и резко – лопнула проволока под Лопахиным. Бугров вздрогнул и закрыл ладонями глаза, услышав шлепок тела и тихий, но протяжный вздох.
Когда зажегся свет, Леша еще долго не открывал глаза. Лишь когда вокруг стали громко хлопать, и кто-то хрипло кричал «браво», он рискнул посмотреть на сцену. Там, в самой середине, кивала головой женщина, только что уехавшая в Париж, ее держал под руку старик, только что лежавший под Лопахиным. Он тоже кивал головой, как игрушечный детский петушок. Держась за руки, их окружали другие, смотрели в зал слепыми счастливыми глазами. Лопахин стоял крайним, смешно и жалко поджимая одну, будто подшибленную, ногу. Он никого не держал за руки, а брал из одной ладони, из пригоршни, вишни, а в другую сплевывал косточки. Что еще запомнил Бугров – это крупные, как горошины, собравшиеся у лямочек капли пота на его плечах. Леша встал и вышел из зала.
На улице было холодно. Казалось, что лужи вот-вот и подернутся блестящей корочкой. Бугрову очень хотелось трех вещей: курить, сделать что-нибудь хорошее и дать некоему негодяю в морду. Но кто конкретно этот негодяй, Леша не знал. Он подошел к машине, провел рукой по вмятине на бампере. «Господи, вот так оступишься раз – и крышка. Зачем? Зачем я живу? Почему я здесь?» Но ему никто не ответил. «Так, понятно, это все от женщин. Довели до тоски животной», – усмехнулся Бугров, сам толком не понимая, говорит ли он о себе, о Лопахине или вообще об устройстве жизни. «Господи, дай сделать хорошее, а то хоть в петлю лезть».
Проезжая мимо церкви «Троицы в Листах», он увидел нищего. Тот сидел, прислонившись к белой каменной ограде и дремал, завернув лицо в длинный шарф до глаз. Бугров остановил машину, перешел Сретенку, легонько толкнул бомжа кулаком в плечо и дал тому 10 долларов. Нищий проводил Бугрова долгим недобрым взглядом и, когда Леша вернулся в машину, принялся звонить по мобильному телефону.
«Ехал бы ты спать поскорее, – советовал Леше внутренний голос, – Москва большая, на всех долларей не хватит».
Леша не торопясь катил по Садовому. Авторадио «Семь», что на семи холмах, сообщало о пробке в районе Таганки, и Бугров с удивлением думал о том, сколько же народу едет в ночи из конца в конец этого бугристого города. И все они, мужики, стремятся к кому-то из своих квартир и сердец. А, значит, по закону сохранения массы и чувства, где-то их будет недоставать, где-то будут пустовать квартиры, театры, затухать в одиночестве жены, стареть – любовницы… И так вот каждый день вся эта мужская масса крутится, крутится по Садовому кольцу и торчит в пробке где-нибудь на Таганке, стекаясь в эту Таганку, как грязная вода в сливное отверстие старой, ржавой металлической раковины.