– Ладно, не дуйся, давай пирог. Я ж ничего такого… Ты еще водки неси. Выпью за здоровье Леши Бугрова.

– А Леша Бугров – это вы? – Буфетчица опять подошла поближе.

– Я.

– Похож.

– Эх, – только и вырвалось у Бугрова. – А в Штаты с какой радости? Посмотреть или насовсем?

– Что я, дура, насовсем? Нет, поработаем год, и в Париж. Я в Париже жить хочу.

– А что так?

– Там тепло и весело! Там жизнь. И у Славки там дядя.

– А Славка – администратор?

– Не, Славка – жених.

– Что ж он, жених твой, год тебя ждать будет?

– А чего ему не подождать? Куда денется! Я ж красивая, – буфетчица громко рассмеялась. Бугрову стало как-то неловко, жалко этого глупого Славку с дядей в Париже, жаль и дуру-девку, которую, сто пудов, обманет ушлый администратор – ему Леша почему-то присвоил очки с маленькими круглыми стеклами, трехдневную классическую небритость и фамилию Полтарович.

– Осень, зима, птицы летят на юг, – пробормотал он странную фразу, которую буфетчица вряд ли и расслышала, но покачала головой и пошла за водкой.

– Вы, Бугров, пирогом заешьте, и домой идите. А то у вас в душе какие-то сумерки начинаются.

– Если птицы на юг улетают, значит это кому-нибудь нужно, – ответил Леша, сам не понимавший, что с ним творится. Он выпил водки и склонил голову. Девушка встряхнула своей «вишенкой», махнула рукой и вернулась за стойку. «Во народ у нас, мать вашу», – подумала она, хотела даже распутать эту мыслишку, растянуть ее в продолжение фразы, но споткнулась и лишь фыркнула громко – «Театралы!»

Бугров хотел последовать полученному дельному совету и отправиться из театра хоть домой, хоть к Ленке, хоть куда глаза глядят. Но когда во втором антракте в буфет набежали люди и, набирая коньяк и бутерброды, все галдели о том, что Лопахин чуть было не звезданулся на сцену и что поговаривают, будто от него ушла актриса Купелина и он сегодня как-то особенно пьян, и что Войцеховская, она же Раневская, действительно только вернулась из Парижа и собирается обратно, насовсем, так что играет, в общем-то, себя, и играет здорово, и что сам Захар Самаров пришел на спектакль, так что если Лопахин не оступится, то театру могут дать ход, или, по крайней мере, помещение, – слыша все это, Бугров пришел в волнение. Оставить «им» Лопахина одного, бросить его он не мог. Он зашел в зал, где уже больше пахло пряными духами, чем вишней и табаком, нашел свой табурет, смирно сложил ладони на теплых коленях и затаился. Бугров знал, что сад пойдет под топор, что Раневская отправится в Париж со свои гербарием пустоцветов. Все это стало ему неинтересно и блекло. Важно было досидеть до конца и узнать, что большой человек, раскачивающийся на проволоке, не упадет с высоты, не распластается плоским ребристым скелетом на затоптанных желтых досках, как раздавленный им вчера кленовый лист. Леше хотелось снять Лопахина с проволоки или хотя бы дать ему домашние тапочки, чтобы не резал ноги. И еще ему почему-то захотелось стать вороном, каркнуть, хлопнуть крыльями, сорваться с линии высоковольтки и улететь в рыхлый сизый лес.