пуговицей, где топор перекрещен с якорем, и его пропыленная фуражка, которую отец передал тебе на десятилетие, это и дядя, насквозь прокуренный в казлаге, – он сам успел подарить тебе армейский бинокль, но на совершеннолетие… Семейный фотоальбом на чердаке. Твои собственные неосуществлённые помыслы, катящие волну к какому-то берегу. Почему-то до Германии. Волна не заканчивается, ее суть не определяется ни единицей, ни нулем, и она не начинается рождением атома. Это жизнь только с определенной вероятностью осуществления, и потому она не допускает совсем уж серьезного отношения к реальности, к «своему проекту» – потому что такая реальность – только одна из возможностей, которую взялся осуществить «вроде бы ты». Господи, как быстро могут в праздную голову приходить всякие умности, и как мало от них бывает прока… А, с другой стороны, в этом спасение от атомов и единиц, когда нечто возникает безо всякого прока, и растет себе в праздной головушке – потому что все, от чего ожидается прямая столбовая польза, кривой дорожкой принесет и вред. Тем же беженцам субботние воды с наилучшими побуждениями еще выйдут боком. Оливер обрадовался, когда Виктор по пути в кабины для переодевания оказался возле него, и завел разговор не о Сирии, не о битве мировой бюрократии с мировыми лево-консерваторами (сколько прежде ни пытался объяснить этот термин «русский пациент», Оливер, как ни силился, не мог его понять – ведь политик может быть либо левым, либо правым, и никак не лево-правым, даже если в России все перепутали и левых сочли правыми, и наоборот), а о физике, о науке – так он понял заход про атомы и про волны. Уши у него все еще горели, поэтому возможность отвлечённой беседы его обрадовала. И мужчины зацепились языками, задержались, пока Петра сама, не дождавшись их, вывела мальчиков в купальню. Но радость Дитриха была преждевременной. Оливер увлекся спором с удивительным человеком, у которого в голове хранится целый архив восхитительных знаний, и который относится к ним безалаберно, как прежде к собственным зубам – Дитрих никак не хотел согласиться с той вольностью, с которой «русский пациент» обращается с фактами физического мира, с той легкостью, с которой тот рождает аналогии, проводит параллели, обходясь без фундированных аргументов. Как можно просто так качества физического мира перенести на человека? Доктор Дитрих отчасти извинял это обстоятельство предположением, что Виктор, вероятно, носитель какой-нибудь поэтической профессии. Он слышал о том, что среди русских