— Ай-я-яй, Викентий Георгиевич, ну как же так-то, а?
Я вздохнул, отчего обнимавшую меня за шею Аглашку приподняло вверх-вниз.
— И как обратно его человеком сделать, никто не знает, да? — обвел всех взглядом пасечник. Все промолчали, мол, а что тут скажешь-то. И так все видно.
— Ну ладно, Викентий Георгиевич, — Никола подошел к моей кровати, стаскивая с плеча свой неизменный наплечный мешок, — Хорошо у вас, да, видимо, пора мне мою службу отслужить да и своей дорогой уходить. Третий раз тебе помогу…
Он наклонился к моей волчьей морде и подмигнул:
— … за то, что не дал меня кнутом хлестать.
О чем он? Каким кнутом? Кто здесь с ума сходит? Почему все остальные как замерли, глядя на Николу?
— Вот, скушай.
На широкой ладони лежала… Ну конечно, Никола в своем обычном репертуаре — сушеная груша. Он ими уже обкормил весь город, ну, всех детей города, которые его обожают — точно. Постоянно…
И тут я замер. В мои волчьи мозги пробилась мысль, которая почему-то не приходила в человечьи.
Постоянно…
…из своего мешка…
…груши достает…
А где он их берет? Если прикинуть, сколько Никола своих груш раздал — у него их должно быть примерно с телегу. А он к нашему походу присоединился с одной котомкой за плечами. В которую такое количество груш просто не влезло бы. У него в ней что, хаммерспейс?
Кто такой Никола?
Я поднял взгляд, посмотрел в улыбающиеся глаза… неизвестно кого. И вдруг понял, что его груша мне действительно сможет помочь. Ничто не поможет, а сморщенная сушеная груша — да.
Я осторожно взял ее зубами с ладони, разжевал и проглотил.
Глава 32
1
Выпрямившись, я отряхнул одежду. Скорее, символический жест, чем она реально была грязной. Да, у меня снова была одежда!
Я снова человек!
Обратно превращение прошло гораздо мягче, чем превращение в волка. Ни тебе боли, ни ощущения, что тебе зверски оттягивают копчик, тем более что, с учетом исчезновения хвоста, копчик мне сейчас должны были затолкать внутрь. Нет, вот я жую грушу волчьими зубами — и вот я уже поднимаюсь с четверенек, полноценным человеком. Даже высокая горлатная шапка, что была на мне — и та осталась. Интересно, я сутки шарахался по лесу, наверняка насобирал на себя всяких колючек и веточек — куда они дели после того, как шерсть стала одеждой? И о какой ерунде я сейчас думаю⁈
Пасечник Никола — как выяснилось, не только пасечник, не совсем пасечник, а может даже и совсем не пасечник — подмигнул мне, и, развернувшись, вышел в дверь, тихо закрыв ее за собой. После этого все в помещении, до этого как бы замершие, задвигались и зашевелились.