На пляже очень свежо, прошел дождик. Бар гудит, футбольные слезы высохли давно. А к заумным разговорам о том, что судья – тупой козел по-любому, мы все равно не прислушиваемся, потому что ведутся они на ноготковом языке, из которого только мы с Оксанкой в силу его похожести понимаем отдельные фразы.

Я прижимаю к себе ее, полусонную. Она все больше и больше отодвигала себя на второй план, превратившись в милое приложение ко мне, а я смотрю на Пашу из Москвы горящими от чего-то глазами, когда он продолжает рассказывать про тех самых крышующих, что вывезли его тогда за город, чтобы выбить информацию, которой у него не было. Когда же до них дошло, что ее у него не было, то вернули его на место и без вопросов заплатили неустойку, о которой он их не просил.

И мне неинтересно абсолютно. Я давно уже засунул руку Оксанке в трусы и двигаю в ней, уже мокрой и сочной, а она делает вид, будто ничего не происходит. Мы прижаты животами к столику, и Паше из Москвы условно не видно. Кажется, он забил на нее, он ушел в переживания драматических нюансов своего бизнеса. Кроме того, мы все уже готовы. А я готовее, спорим. «Трахнуть хочу тя» - даже не шепчу - говорю ей на ухо. «Если щас же отсюда не свалим, я тя прям здесь... на столике... и пусть все смотрят». А у нее глазки окосели окончательно. Она слабо и нежно улыбается, словно я сейчас сказал нечто романтическое о том, как красиво наблюдать за дождевыми капельками, падающими в море.

Он говорит, что завтра ему лететь домой. Нет, я не радуюсь, я понял, что мне пофигу. Лети. Не лети. Мне фиолетово. Чувак, я тебя не боюсь. И вообще никого. Я не знаю, что это было со мной сегодня днем, но понял, что это осталось теперь далеко за горами... за вулканом Тейде... еще дальше... где-нибудь по соседству на Фуэртевентуре... или на Ланцароте... где так же неимоверно скучно, как и здесь.

Мы провожаем его, а потом плетемся к себе. Все мысли и переживания этого бесконечного дня запутались в моей башке в какой-то плотный клубок, и я даже не пытаюсь начинать его распутывать. Я мертвецки пьян и вместо каких-либо слов я молниеносно, чуть только закрывается дверь, валю Оксанку лицом на кровать, задираю ее оранжевое платье и въезжаю в нее сзади... или сверху... это как посмотреть. Кажется, в итоге хорошо нам обоим. Я не помню.

Что это так режет глаза. А... Это предпоследний день нашего пребывания здесь. Предпоследний день нашего первого совместного отпуска. Вчерашний дождик прошел прочти незамеченным, утром следы его на песке из Сахары нужно уже искать. Как уже совсем скоро нужно будет искать и следы нашего отпуска.