- Андрюш, ты сильно рассердишься, если я опять скажу, что мне... ничего...

- Сильно, - киваю я сразу.

Так. Да быть же, блин, не может. Все равно держи себя в руках, понял. А она, эта глупая маленька пигалица, просто ничего ни в чем не смыслит и ответственность за ее перевоспитание лежит на тебе, как единственном взрослом в ее радиусе человеке.

- Да, сильно, - повторяю. – Поэтому можешь не говорить. Это все равно ничего не даст, потому что обратно эту херотень я уже не понесу.

- Андрюш... Мне правда очень, очень нравится... – говорит она грустно. - Я без ума просто от них... Но... Мне только ты нужен... Только ты...

- Так я ж никуда не денусь.

И прежде чем я успеваю добавить еще что-то о том, что я и побрякушки – не взаимоисключаемо, она достает из сумочки носовой платок. В этот момент оттуда прямо на стол, мне под нос выпадает визитка. Та самая, что дал мне Макс Канненбеккер. А на ней – все тот же Ловат. Который Резиденс.

Блин, вот любит она так. Чтоб по башке долбануть, как следует. Как в какой-нибудь не малоправдоподобной судебной драме не очень высокой художественной ценности. А теперь, ваша честь, вызываю все-е-ех своих неожиданных свидетелей.

- Это у тебя из кармана выпало. Дома еще, - оправдывается она.

- Ну и что? – спрашиваю.

- Ничего. Андрюш, я знаю, это будет огромной глупостью, если ты не поедешь.

Так что вперед. Брось меня, на фиг. А денег твоих и подарков мне не надо. Да? Я открываю рот, чтобы возразить, хотя и сам не знаю, что конкретно я собираюсь возражать.

А она и не дает мне ничего сказать:

- Я помню, ты обещал, что не поедешь. Я просто хотела сказать тебе... не надо... не упускай такую возможность.

А я и не собирался. Она права. Макс Канненбеккер прав. Я просто поеду, а потом вернусь. Как уйма народу до меня. Вот и все. Теперь-то я точно в этом уверен. И зачем делать из этого драму? Теперь, когда у меня в кармане так приятно колет. Нет, не сейчас. Я должен привыкнуть.

- Ничего, - говорю ей просто. – Все у нас будет хорошо. Вот увидишь.

После обеда мы с ней не идем купаться, а стоим на террасе в обнимочку.

- А у меня для тебя еще один подарок, - говорю ей, лаская языком мочку ее ушка, трогая ее промокшее в некоторых местах платьице. – Только ты уже знаешь, что ты должна сделать, чтобы получить его.

- Нет. Напомни.

- Раздеться.

- Блин, Андрюх, - смеется она. – Может хватит уже драгоценностей? Куда я их носить-то буду?

Наш тягомотный разговор о моем секондменте затух на жизнеутверждающей ноте, благодаря селедке. Она оказалась потрясающей, и надо было видеть блаженство Оксанки, этого проглотика, когда она ее поедала, облизывая губки, слизывая с них крупинки селедочной соли. Потом мы прогулялись по набережной. На каноэ кататься не поехали, потому что она настаивала, что не так одета, но на катамаран я ее все-таки затащил. На нем мы минут сорок курсировали вдоль берега, главным образом целуясь под ее новой шляпой. Под ней я старался и спрятаться, потому что не позаботился о том, чтобы освежить свою солнцезащиту. А для меня же тогда сразу труба дело. Когда вылезали, она умудрилась поскользнуться и плюхнуться в холодную, как ей показалось, воду.