Ни хрена не рассказывала. Или я ни хрена не помню. Похрену. Почему весь Дюссель теперь думает, что вы с ним мутите? Что такого вы с ним делали на гребаном сайнинге, кроме как показали нотариусу ваши гребаные паспорта и сидели, как истуканы, с умными рожами, пока тот два с половиной часа бубнил вслух договорную и приложения?

- ...так рады были, что этот тупой дил подписан, что потом пошли на афтер ворк. Вот и все.

- Все? А что тогда... – его грабли делали у тебя... да на жопе почти... За каким хреном он так на тебя пялился? Хвост моего вопроса взвивается вслед за самим вопросом подобно хвосту воздушного змея, но прежде чем он успевает вырваться из меня наружу:

- Ничего... не знаю, о чем ты, но - ничего.

Мне хочется плеснуть в нее кипятком издевательского недоверия, язвительной насмешкой, чем-нибудь. И мне хочется верить ей, слепо верить, что бы там какая-либо сволочь на этой планете про нее ни вякала. Потому что, убеждаю себя, у нее нет причины врать. Потому что я должен доверять ей. И еще потому что так проще, а я задолбался уже изрядно.

Ковыряем свое филе грилеванного тунца, уткнувшись носом в тарелки.

- Андрю-у-ша-а-а, - задумчиво тянет она, разговаривая больше с поедаемой ею рыбой, но это - волшебное заклинание, и она только что произнесла его. Поэтому я бросаю все, хватаю ее опять за руки и подношу их к лицу, к губам:

- Ты знаешь, что ревновать тебя сводит меня с ума, а? – цежу ей сквозь зубы, глядя на нее исподлобья, а сам целую ее руки. Судорожно так целую, вот пень.

Она невесело улыбается: - Да-да, и слушать про меня сплетни тебе тоже не впервой.

- Оксан...

- А нормальные девушки вообще не дают для этого повода...

- Да послушай ты, мать твою... Прости... У тебя правда не...

- Правда.

- Понятно. Тогда, слушай, доедай уже, а...

- Что? – усмехаясь, смотрит на меня. – А, поняла. Романтическим этому ужину стать не суждено было по-любому.

- Да что ты там поняла... «поняла»... – пересаживаюсь на ее место, а ее сажаю к себе на колени. В Ницце это не принято, но мне как-то резко пофигу. Олеандры нас прикроют, а нет – тем лучше. Чем быстрее нас выставят отсюда, тем лучше. У меня вдруг все начинает зудеть, будто она ускользает от меня, а я должен ее удержать. И еще от того, что ее попа у меня на коленях, у меня встает, и я начинаю вполне прозрачно ей на это намекать. Да она и без того бы почувствовала, ведь друг от дружки нас отделяют только мои джинсы да ее пятнистый шифон, под ним – ну, стринги, надеюсь, то есть, ничего. – Ешь давай, - кормлю ее с вилочки, поглаживая коленку. - Ты чего злая такая была с утра, а?