Эта мысль промелькнула во мне тенью. Другое волновало меня. Я бросился к поверженному, лежащему в снегу, под повелительным взглядом Рекса.

— Крылов! — услышал я сзади голос Самсонова. — Крылов, ты как⁈

— Нормально, товарищ старший лейтенант! — крикнул я. — Тут срочно надо…

Я подбежал к лежащему:

— Рекс, молодец! Пусти.

Он послушно отскочил назад. А я не сильно, но ощутимо ткнул лежащего валенком в бок:

— Вставай, лежебока!

Сказал я это с насмешкой, но без злобы — нарочно, чтобы приободрить пленного. Он, небось, был ни жив, ни мертв, видел над собой оскаленную собачью пасть и горящий свирепостью взгляд — а тут бодрый человеческий голос.

— Ну, что сказано? Подъем!

Лежащий заворочался, с готовностью стал вставать. Это оказался грузный, немолодой человек, пальто его с бобровым воротником было знаком роскоши, а из-под сбившегося кашне показался крахмальный воротничок с изящной золоченой булавкой.

Джентльмен, черт возьми.

И по едва уловимым, но верным приметам я догадался, что он русский, а не немец.

— Крылов! — Самсонов подбежал ко мне. — Живой? Потери есть?

— Живой, — сказал я. — Потери есть, но не считал. Есть трофеи!

— Этот, что ли? — старлей глянул на пленника. — Кто такой?

— Сейчас выясним. Ты, чучело, — прикрикнул я построже, — представься!

— А?.. — пугливо очумел тот.

— Представься, говорю. Командир Красной Армии перед тобой.

— А! — повторил он совсем иначе. — Да, да… Башмаков Прокофий Михайлович.

— Прямо-таки Прокофий? — усмехнулся старший лейтенант.

— Точно так, — угодливо подтвердил немецкий прислужник. — Бывший потомственный почетный гражданин, ныне советский служащий.

— Какой ты советский, — с презрением сказал я. — Под немцем ползаешь, как червяк в навозе.

— Позвольте не согласиться, — с горьким достоинством возразил «червяк». — Позвольте… Я на задании. От подпольного центра…

«Врет,» — беззвучно припечатал Рекс.

У меня такое же впечатление сложилось. Авантюрист и пройдоха, этот Башмаков мигом придумал версию, чтобы протянуть время — а дальше смекнуть, как себя повести в сложной ситуации.

Тут меня озарила толковая мысль. Я огляделся. Увидел Мишку — он наряду с другими партизанами занимался сбором трофеев.

— Миша! — окликнул я. — А где наш Афанасий? Кузенков. Жив?

— Да тут где-то крутился, — ответил Лукашин. — Ну, боец из него никудышный…

— Что есть, то есть. Зато опознаватель должен получиться. Найди-ка его.

Афанасий быстро отыскался. Предстал перед нами с несколько виноватым и покаянным видом: сознавал, что в бою сильно трухнул. Впрямую говорить не говорил, но догадаться было несложно — сперва, обмирая от страха, в бой все-таки бежал, а как дошло до горячего, тут поджилки сдали. Спрятался где-то в зарослях. И теперь ждал взыскания.