Стрижак, к слову, оживал на глазах. Лежать спокойно он не умел, скучал, ругался, гонял санитаров и требовал, чтоб ему рассказывали, что творится в лагере. Про мое предприятие он, разумеется, ничего не знал, а я и не заикался. Знал он только, что я теперь при генерале, и по этому поводу отпускал шуточки про паркет и скользкие места.

— Ты, доктор, гляди, — сказал он, приподнявшись на локте здоровой руки. — Затевается что-то очень скоро. А ты у генерала торчишь с утра до ночи, и не знаешь.

— Лечу его, — пожал плечами я. — Стар генерал.

— Стар он, как же. — Стрижак хмыкнул. — Мищенко твой любого из нас в седле пересидит. Ну молчи, молчи. Знаю я тебя. У тебя опять что-то на уме, и опять такое, от чего у людей волосы дыбом. Только меня-то возьми, когда нога срастется. Скучно тут без твоих затей.

— Куда тебе, Матвей Кузьмич. Тебе месяц лежать, не меньше.

Срок я сильно преуменьшил, чтоб не расстраивать.

— Месяц, — проворчал он и откинулся на подушку. — Загноил ты меня тут заживо, доктор. Другой бы отпилил да отпустил, а ты держишь. Не, не надо, шучу.

Я проверял повязку, щупал пульс за лодыжкой. Бился все увереннее, стопа теплая. Дело шло на поправку, тьфу-тьфу.

На второй день, когда я был как раз у Матвея, за мной прибежал вестовой. В штаб, срочно, командующий требует.

Ракитин стоял посреди штабной фанзы, в дорожном полушубке, еще не отряхнув с плеч снег. Мищенко что-то ему говорил, Загряжский стоял рядом. Когда я вошел, Ракитин обернулся, и на короткий миг глаза у него полезли на лоб. Узнал меня, как не узнать. Но справился с собой мгновенно, за долю секунды лицо вернулось на место, разгладилось, стало вежливо-нейтральным. Только я успел заметить, а больше, надеюсь, никто.

— А вот и наш доктор, — сказал Мищенко. — Дмитриев, Вадим Александрович. Тот, кто все это затеял. Знакомьтесь.

— Ракитин, — сказал жандарм, протягивая руку.

— Очень приятно, — ответил я, пожимая ему руку, и мы посмотрели друг другу в глаза с одинаково честными, незнакомыми лицами. Артисты.

Загряжский коротко и толково изложил Ракитину суть. Про Инкоу, про склады, про опасность лобовой атаки, про мою затею с немецкими лекарями и адской химией в саквояжах. Ракитин слушал, не перебивая, чуть склонив голову набок, и по лицу его я видел, что задумка ему по вкусу. И область это его, и если получится, ордена не миновать. А если не получится — так то военные все затеяли, я здесь вообще мимо проходил.

— Что ж, — сказал он, когда Загряжский закончил. — Задумано лихо. Помочь можно. Бланки, паспорта, дипломы, рекомендательные письма, все на приличном немецком, все с настоящими печатями или неотличимыми от настоящих… все сделать можем. Костюмы, часы, саквояжи, солидный вид. Валюту дадим, золото, иены, мексиканские доллары, чтоб в порту не считать копейки. Людей, чтоб вывели за фронт, тоже найдем.