Пока мы стояли у лавки, мимо снова прошел патруль, теперь уже японский, двое солдат. Воздвиженский на миг напрягся, я заметил, как под рукавом у него дернулись пальцы. Я тут же поднял связку шутих повыше и обратился к нему нарочито громко и весело, показывая на трубы, будто хвастаюсь удачной покупкой. Солдаты глянули на европейца, забавляющегося с фейерверками, на его хмурого слугу, и пошли дальше. Смотреть тут было не на что. Мало ли у богатого иностранца дури.
Торговец, старый китаец с реденькой бородкой, засуетился, замахал руками, затараторил. Я не понимал ни слова, да и не нужно. Показал тростью на самые большие связки: эти, эти и эти. Взял с запасом, много, как берет богатый чудак, которому деньги жгут карман. Пусть думают: вот дурак-иностранец, решил позабавиться местной диковиной.
Расплатился серебром. Отсчитал не торгуясь, переплатил наверное вдвое. Старик от такой удачи чуть не кланялся в пол.
Трубы уложили в купленный тут же плетеный ящик, прикрыли сверху бумажными фонарями и той самой хурмой. Воздвиженский взвалил ящик на плечо. Тяжелый, но не слишком.
Ни один патруль по дороге к дому на нас не смотрел. Мы дошли до дома, поднялись к себе, и Воздвиженский осторожно опустил ящик на пол.
Он запер дверь, задвинул щеколду. Постоял над ракетами, пристально глядя на них сверху вниз, и наконец сказал по-немецки, с довольной интонацией:
— Ну вот. Полдела есть.
* * *
Глава 6
Полдела да, готово. Вторая половина требовала уже скорее не смелости, а терпения и осторожности.
Взорвать, поджечь, устроить на весь порт такой фейерверк, какого тут не видали, это, как ни странно, была понятная часть. Страшная, но понятная. А вот жить в чужом городе чужим человеком, ходить, кланяться, притворяться, говорить на чужом языке, вот это вымотает по-настоящему. И при этом ни лицом, ни походкой, ни одним лишним взглядом на те самые склады себя не выдать.
Наутро я снова пошел в другой госпиталь. Доктору фон Краузе полагалось интересоваться местной медициной, и я интересовался. За мной, по обыкновению, тащился Густав с саквояжем и лицом человека, которому все на свете не нравится.
Госпиталь японцы развернули в бывшем таможенном пакгаузе. Внутри чисто, дощатые нары в два яруса, между ними санитары в белом. Пахло карболкой так, что резало глаза. Они лили ее всюду, на руки, на инструменты, на полы, будто карболка одна спасает от всех бед. Я про себя поморщился. Я бы половину этой карболки заменил спиртом, толку больше, а рук не жжет. Но фон Краузе приехал не учить, а приглядываться, и я приглядывался.