— Да. Пуля прошла навылет, задела петлю тонкой кишки. Резецировали, наложили соустье.

— И оперировали в первые часы?

— В первые шесть. Мы стараемся не медлить. Промедление убивает.

— Да, убивает, — согласился я. — Но не везде это поняли. У нас в Европе иные хирурги до сих пор предпочитают выжидать, и хоронят больше, чем режут. Вы правы, что не медлите.

Молодой японский врач, что стоял рядом, слушал меня с открытым любопытством и о чем-то спросил старшего по-японски. Тот перевел: коллега интересуется, как в Германии смотрят на дренаж брюшной полости после таких операций. Я ответил обстоятельно, со ссылками на имена. С умным видом пощупал пульс, глянул под повязку. Задал два-три вопроса про раневые каналы от их же винтовок, поговорил о малом калибре и оболочечной пуле. Так говорил бы и настоящий фон Краузе.

А про себя думал совсем другое. Пока я тут раскланиваюсь и умничаю, десяток японцев накрепко запоминают: был немецкий доктор, ученый, вежливый, знающий, спрашивал про ранения, хвалил порядки. Алиби крепло с каждой палатой. Через неделю, когда всё случится, эти же люди будут искренне удивляться: не может быть, такой почтенный господин, он же интересовался дренажом.

На прощание старший хирург пригласил меня заходить еще и обещал показать операционную. Я поблагодарил и обещал непременно воспользоваться.

Воздвиженский всё это время просидел в передней на лавке, с саквояжем на коленях, глухой и хмурый. Когда я вышел, он молча поднялся и пошел за мной. Слуга как слуга. Ни один японец на него и не взглянул.

От госпиталя мы пошли не прямо к дому, а в обход, длинной дорогой. Так я решил заранее. Господину доктору положено осматривать город, знакомиться, гулять. Пусть гуляет, а заодно поглядит на то, ради чего приехал.

Мы прошли вдоль складов, держась той стороны улицы, что попроще. Я шагал, опираясь на трость, и вертел головой с ленивым любопытством богатого приезжего. Воздвиженский плелся сзади и, я знаю, считал. Будки, часовых, ворота, ряды проволоки. Глаз на такие вещи у него был вернее моего.

Часовые стояли часто, но лениво. Дело было к вечеру, мороз крепчал, и солдаты жались к кострам, притопывали, поглядывали на редких прохожих без интереса. На двух европейцев никто не обратил внимания. Мы для них были частью пейзажа, вроде китайцев с тачками.

Я тоже смотрел, хоть и по-своему. Пакгаузы у путей стояли под железом, но между ними, ближе к воде, тянулся ряд построек попроще, дощатых, крытых просмоленной бумагой. Там держали то, что боится не столько врага, сколько случайной искры. По углам этих сараев чернели врытые в землю бочки, много бочек, ряд за рядом. Керосин, а может, и что еще. Стояло всё это тесно, стена к стене, деревяшка к деревяшке. Загорись один такой сарай, и соседний вспыхнет сам, без всякой помощи, а за ним третий и так далее. Тот, кто свозил сюда все, о пожаре, видно, думал в последнюю очередь. Ему бы места побольше да поближе к причалам. О таких вещах вообще думают поздно, когда уже полыхает.