* * *
Глава 4
Вещи из Тяньчжуантая привезли на другой день, под вечер. Двое ракитинских людей, молчаливых, в штатском под полушубками, внесли в фанзу два тяжелых кожаных кофра и три узла с одеждой. Кофры были хорошие, с медными углами и потертыми боками. Дорогая вещь. Такие не покупают перед поездкой, они ездят с хозяином годами.
Следом вошел Ракитин, стряхнув снег с шинели.
— Принимайте приданое, господа. Все изъято у почтенных негоциантов в Тяньчжуантае и окрестностях. Публика международная: спирт, опий, девицы. Гардероб держали отменный, грех такому добру пропадать.
— А хозяева где теперь? — спросил Воздвиженский.
— Переехали на казенную квартиру. Свое платье им теперь без надобности, там выдают почти не хуже. Разбирайте.
Первый узел он развязал сам. Мне досталась тройка английского сукна, темно-серая, в едва заметную полоску. К ней сорочки с крахмальными воротничками, галстуки, и тяжелое драповое пальто с бархатным воротником. Сверху Ракитин положил котелок.
— Примерьте, доктор.
Я переоделся. Костюм сел так, будто его шили на меня. Пришлось спросить, откуда у него моя мерка.
— Люди у меня глазастые. Посмотрели на вас разок, и довольно. Да и просто повезло, надо признать. В другом случае пришлось бы спешно перешивать. Ну-с, извольте к свету.
Он обошел меня кругом, отступил на шаг и прищурился.
— Хорош. Не хватает брюшка и пенсне. Брюшко — дело наживное, а пенсне вам приготовлено, золотое, наденете в Синьмине. И запомните: вы теперь светило медицины. Извольте и стоять как светило. Спина прямая, подбородок выше, на людей смотрите чуть мимо и как на мебель.
— На вас тоже мимо смотреть?
— На меня можно в упор. Я к тяжелым взглядам привычный, служба такая.
Воздвиженскому достался узел поскромнее. Темный сюртук, кое-где чуть потертый, обычные брюки, пальто на меху и круглые очки в железной оправе. Он переоделся, подошел к зеркалу, привезенному вместе с вещами, и долго себя рассматривал.
— Похож на спившегося счетовода, — сказал он наконец.
— Именно. — Ракитин был доволен. — Такой никому не интересен. На вас ни один жандарм в мире второй раз не посмотрит. Это и требуется.
Воздвиженский снял свои очки, надел железные, поморгал. Мир, судя по его лицу, не поплыл.
Потом Ракитин отпустил людей, сел к столу и выложил из портфеля плоскую папку. В ней лежали чистые паспортные бланки Германской империи. Водяные знаки, печати, все на месте.
— Настоящие? — спросил я.
— Почти. Насколько — вопрос философский.
Он разложил перья, две чернильницы и принялся заполнять бланки. Работал не спеша, менял перья и наклон почерка. Одну графу писал размашисто, другую убористо, третью будто второпях, чужой рукой. Бумага на глазах обрастала жизнью, как будто прошла через десяток канцелярий. Чистая работа.