— Присаживайтесь, Андрей Платонович.
Он сел на табурет (добыча Терентия, откуда-то притащил), помолчал, глядя на меня внимательно, будто оценивал что-то.
— Я, доктор, чем дольше вас знаю, тем больше убеждаюсь, что вы человек редкого сорта. Другой бы на вашем месте вовсю хвастал по лагерю, как он немецкого доктора играл и порт спалил. А вы молчите, будто и не с вами было. Даже Стрижак не знает! — он усмехнулся.
— Кому мне хвастать. И перед кем. И, самое главное, нельзя!
— Вот именно. — Он усмехнулся, полез во внутренний карман, достал плотный конверт и положил на стол между нами. — Держите.
— Что это?
— Деньги. Тысяча рублей.
Я посмотрел на конверт, потом на него.
— За что?
— За то, что вы сделали. Официально наградить вас я не могу, вы сами слышали, почему. А по-человечески отблагодарить обязан, иначе совесть заест. Деньги из жандармских сумм, там на такие расходы статья предусмотрена, комар носа не подточит. Объяснять долго, но не волнуйтесь, все по закону.
— Андрей Платонович, я не за деньги в это ввязывался. Хотел людей спасти, только и всего. Солдат, которых положили бы у складов под пулеметы, если бы Мищенко штурмовал в лоб. Мне ваши деньги ни к чему.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.
— Знаю, что не за деньги. Оттого и предлагаю их вам, а не какому-нибудь корыстному прохвосту, с которым и разговаривать противно. Вы дело сделали не по расчету, а по совести, и вот вам за это плата, тоже не по расчету, а по совести. Не упрямьтесь, доктор. Возьмите деньги, они вам пригодятся, война штука долгая, а деньги на этой войне лишними не бывают. И потом, если совсем уж откровенно, мне так спокойнее. Не люблю оставаться в долгу.
Я посмотрел на конверт. Тысяча рублей, немалые деньги. Отказ выглядел бы уже не скромностью, а нарочитой позой и ссорой с Ракитиным.
— Хорошо, — сказал я, беря конверт. — Спасибо.
— Вот и славно. — Он поднялся. — Отдыхайте, доктор, вы это заслужили как никто. И берегите игрушку генеральскую, второй такой у вас не будет.
Он кивнул на прощание и вышел так же тихо, как появился. Я остался один, с конвертом на столе и футляром темного дерева рядом, где тускло поблескивала слоновая кость.
* * *
Глава 8
Воздвиженский уезжал утром, с попутной командой: в сторону Приморского отряда уходили полтора десятка казаков, и его определили к ним.
— Провожать пришли? — Он выпрямился и поправил очки. — Спасибо, доктор. А то уехал бы, как вор, никем не замеченный.
— Как же вас не проводить, Аркадий Игнатьевич. К Стрижаку заходили?
— Вчера еще. Полчаса слушал, что без него мы оба пропадем и что я обязан сидеть тут, пока он не встанет. Едва вырвался.