Вокруг вьючили лошадей, кто-то вполголоса ругался на затянувшийся ремень, от кухни тянуло дымом. Обычное утро перед дорогой.
— Не жалко уезжать? Тут, при штабе, все-таки повеселее, чем там.
— Повеселее, что говорить. — Он усмехнулся. — Тепло, кормят до отвала, генералы подарки дарят. Не жизнь, а именины. Только душа не на месте, Вадим Александрович. Как там Лихарев, как батарея, как мой фейерверкер один управляется. Там грязь, землянки, вши, а тянет. Свое, понимаете ли.
— Понимаю. Ничего, Аркадий Игнатьевич. Может, уже недолго осталось. Кончится война, разъедемся по домам, будем свои землянки за чаем вспоминать.
— Дай-то бог. — Он кивнул. — Она ведь, если разобраться, никому не нужна, война эта. Ни нам, ни японцам. Нашему мужику она незачем, ему пахать надо. И их крестьянину незачем, ему рис сажать. А мы тут друг друга в маньчжурской грязи… — Он не договорил и махнул рукой. — Ладно. Философствовать перед дорогой — последнее дело.
Старший команды крикнул садиться. Воздвиженский подал мне руку.
— Спасибо вам, доктор. За науку и за компанию. А за то, о чем говорить нельзя, отдельно.
— Это вам спасибо. Без вас ничего бы не вышло.
— Вышло бы. Вы бы нашли кого-нибудь. — Он сел в седло и уже сверху добавил: — Стрижаку ногу сберегите. И себя берегите, у вас это выходит хуже всего.
Команда тронулась, вытянулась по дороге и скоро скрылась за фанзами. Я постоял еще немного. Жалко было его отпускать. Ладно. У него батарея, у меня раненые.
Стрижак встретил меня, сидя на нарах. Не лежа, а сидя, спустив здоровую ногу на пол, и по лицу было видно, что он собой страшно доволен.
— А я тебя жду, — объявил он. — Гляди, доктор. Сижу. Сам сел, никто не подсаживал.
— Вижу. Ложись, перевязка.
— Погоди ты с перевязкой. — Он все-таки лег, но говорить не перестал. — Ты мне вот что скажи. Правду люди говорят, что Мищенко японцу все склады в Инкоу спалил? Что вся ихняя кормушка сгорела, на всю зиму? Не чересчур слова? А то я знаю — нигде так не брешут, как на войне да на охоте.
— Это правда.
— Вот! — Он хлопнул здоровой ладонью по нарам. — Такое дело, а я лежу. И по чьей милости? По своей собственной, вот что обидней всего. Понесло меня в ту деревню незнамо зачем, и поймал пулю, чуть без ноги не остался, и все прошло мимо. Хоть волком вой.
— Брось. Дурости твоей тут нет, вас из засады били. От такого не убережешься, будь ты хоть трижды осторожен.
— Утешай, утешай. — Он вздохнул. — Пуля дура, это понятно. А только когда сотня уходит на дело, а ты под одеялом лежишь, никакие утешения не лезут.
Я размотал бинт. Обе раны на голени затягивались. Дно ровное, зернистое, ярко-красное, живое. Отделяемого почти нет, а то, что есть, светлое, без запаха. Края подтянулись, и я понемногу сближал их пластырем. Краснота вокруг сошла без следа, отека нет, кожа обычного цвета. Я нащупал пульс за лодыжкой. Бился полно, уверенно. Стопа теплая, розовая.