Ракитин и сказал, отставив чашку.

— На поручика Воздвиженского, ваше превосходительство, представление написать можно, и я бы советовал написать. Только не так, как было на самом деле.

— Знаю, знаю. — Мищенко махнул рукой. — Про немецких докторов и саквояжи с химией никто в столице не поймет и не одобрит. Напишем как-нибудь иначе.

— А на доктора Дмитриева, — продолжил Ракитин, и голос его стал официальнее, — представление на боевую награду писать нельзя вовсе. Ни в каком виде.

— Это еще почему? — Мищенко нахмурился.

— Красный Крест, ваше превосходительство. Я вам уже объяснял. Он лицо, по международным законам неприкосновенное к боевым действиям не имеющее касательства. Если хоть одна бумага всплывет, где написано, что зауряд-врач сжигал склады неприятеля, пусть даже под немецким платьем, это международный скандал такого размаха, что нам всем небо с овчинку покажется. Не только доктору достанется. Империи достанется. Мы уже говорили об этом. Для государства будет почти то же самое, что в случае провала операции.

Мищенко посмотрел на меня, будто извиняясь.

— Слышали?

— Слышал, ваше превосходительство. Я и сам об этом думал, если честно. Мне наград не надо, лишь бы дело сделалось.

— Похвально, — сухо заметил Ракитин, — но неверно с практической стороны. Совсем без награды тоже нельзя, доктор ваш и так уже прославился на весь фронт своими подвигами, молчание о нем самом по себе вызовет вопросы. Значит, наградить его надо, но за другое.

— За что же? — спросил Мищенко.

— За медицинскую часть. Он врач, он лечил раненых всю кампанию, вот пусть за это и получит. Орден какой-нибудь по гражданскому ведомству, за отличие по службе. Никакого отношения к Инкоу.

Мищенко побарабанил пальцами по столу, было видно, что решение ему не по душе.

— Скромный, значит.

— Скромный, ваше превосходительство. Точнее, какой можно, чтоб это не бросалось в глаза. И так в отряде о чем-то догадываются. А большой орден, увы, даст сильнейшую почву для еще больших подозрений. А в Японии вообще сомневаться перестанут.

— А с поручиком что придумаем?

Воздвиженский едва заметно улыбнулся.

Ракитин кивнул.

— С поручиком проще, но тоже с осторожностью. Открыто писать, что офицер под видом немецкого лекаря пробирался в неприятельский тыл жечь склады, тоже, разумеется, не следует. Мир на такое посмотрит косо, скажет, что мы честные правила войны нарушаем. Реакция бывает разная, порой куда хуже, чем ожидаешь.

— Так что писать тогда?

— Напишите, что поручик Воздвиженский возглавил отряд охотников, вызвался добровольно, скрытно подобрался к складам под ураганным огнем противника и лично забросал их гранатами. Просто, красиво, и никакой дипломатии не заденет. Журналисты любят такие истории, а читатели газет в них верят охотно.