— Ваше благородие… извиняюсь. Не признали впотьмах. — Он повернулся куда-то в сторону, крикнул: — Отставить, братцы! Свои!

Всадники подъехали ближе, и теперь я разглядел урядника, немолодого, с обмерзшими усами, глядевшего на нас с прежней настороженностью, но уже без карабина наперевес.

— Простите, ваше благородие, время такое, всякий сброд по степи шастает. А вы точно… — Он замялся, разглядывая наши пальто, не похожие ни на военную форму, ни на что-то знакомое.

— Точно свои, — сказал я. — Долгая история, урядник, и не для степи в такой час. Где генерал?

— Отряд отходит, ваше благородие, версты за три отсюда, к северу. Мы в прикрытии идем, замыкающими.

— Тогда нам туда.

Урядник еще раз оглядел нас, помолчал, потом решился, махнул рукой одному из казаков.

— Прохоров, спешься, посади его благородие. А ты, — он глянул на Воздвиженского, — к Семенову садись.

Нас подняли в седла позади казаков, замерзших, обледеневших, едва держащихся на ногах. Я обхватил казака за пояс, чтобы не свалиться.

Мы двинулись на север, туда, где отряд ждал своих.

Туман начал редеть, когда впереди показался холм, и на его вершине группа всадников. Мищенко узнать было легко даже издали, по гордой посадке в седле и по тому, как держались вокруг него офицеры.

Когда мы подъехали ближе, генерал повернулся.

— Это еще кто там? — Голос его прозвучал резко, недовольно, но тут же осекся.

Урядник подъехал первым, доложил, и я услышал, как Мищенко вполголоса, будто самому себе, произнес что-то короткое и непечатное.

Нас сняли с седел, и я едва устоял на ногах, сапоги за ночь превратились в две ледяные колодки, ноги внутри почти не чувствовались. Воздвиженский рядом покачнулся, казак подхватил его под локоть.

Мищенко подошел сам, оглядел нас с ног до головы. Его лицо дрогнуло. Вот уж не думал, что он способен на сентиментальность.

— Живы, — сказал он.

— Живы, ваше превосходительство, — выговорил я. Голос прозвучал хуже, чем мне хотелось бы: хрипло и невнятно. Остаток сил ушел на крики разъезду.

— А я, признаться, не верил. — Он помотал головой. — Не верил, что вы дело сделаете, не то что дело сделаете и назад выберетесь. Думал, спалите свою лавочку, и там же, среди своих же складов, вас и найдут, обгорелых. Или схватят. А вы, поди ж ты.

Он крикнул через плечо, не оборачиваясь:

— Сани сюда! И полушубки, живо! Доктора совсем заморозили! И артиллериста!

Казаки засуетились, зашевелились. Откуда-то взялись сани, кто-то набросил на плечи тяжелый полушубок. Тепло от него показалось в ту минуту лучше всего, что я испытывал за последние сутки. Воздвиженскому досталось то же самое, и он завернулся в полушубок с блаженным выражением на посиневшем лице.