Воздвиженский вздохнул, но тоже встал, притоптал остатки костра сапогом.

— Веди, Сусанин.

— Плохое сравнение. Тот дорогу назад найти и не пытался.

— А ты пытаешься?

— Пытаюсь.

Мы вышли обратно в темноту, в ветер, и снова пошли на север, теперь чуть быстрее, потому что короткий отдых все же дал силы, хотя наверняка ненадолго.

Небо начало сереть незаметно, сперва просто чуть менее черным становился его край на востоке, потом там же проступила узкая полоса, не то серая, не то грязно-лиловая. Мороз к этому часу как будто окреп, стал злее, обычное дело перед рассветом.

Мы шли уже из последних сил, механически переставляя ноги, когда я различил звук.

Хруст снега. Не наш, чужой, ритмичный, множественный. И следом фырканье лошади.

— Стойте, — шепнул я и поймал Воздвиженского за рукав.

Мы замерли. Звук приближался справа, из тумана, который к рассвету поднялся над низиной плотной серой пеленой. Кто это, разобрать было невозможно, ни силуэтов, ни голосов, только хруст копыт по насту и раз, другой, короткое фырканье.

Сердце застучало неприятно быстро. Японский разъезд здесь был бы совершенно уместен, куда уместнее, чем русский. Мы стояли и ждали, боясь дышать в полный голос.

Из тумана начали проступать силуэты. Конные, несколько человек, шли шагом, растянувшись цепочкой. И на макушках у них, теперь уже различимо, темнели косматые папахи.

Казаки.

На секунду меня отпустило, колени ослабли от облегчения, но радоваться еще рано. Казаки нас пока не видели, а мы стояли на открытом месте, двое непонятных штатских в европейском платье, посреди чужого поля, на самом краю боевых действий. Для арьергарда, прикрывающего отход после жаркого дела, любой чужой силуэт в тумане это враг, и стреляют такие люди быстро, вопросы задают потом.

— Не двигайтесь резко, — сказал я тихо. — Сейчас будем кричать.

— Что кричать?

— По-русски. Громко. Можно ругаться. Так, как японцы не умеют.

Один из всадников впереди натянул поводья, вгляделся в нашу сторону, и я услышал окрик:

— Стой! Кто такие?

Тут же зазвенело, залязгало железо, затворы карабинов. Звук этот я знал. В нашем случае он предвещал мало хорошего.

— Не стрелять! — заорал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже, по-офицерски. — Отставить! Свои!

Секунда тишины. Потом снова тот же голос, уже с сомнением:

— Какие еще свои. Ну-ка, руки покажи, оба. Медленно.

Мы подняли руки.

— Урядник, доложите, кто у вас старший. Моя фамилия Дмитриев, я чиновник по особым поручениям генерала Мищенко, со мной поручик Воздвиженский. Где сейчас его превосходительство?

Пауза. Тот же голос, теперь заметно другим тоном, растерянным: