— Фанза, — сказал Воздвиженский. Голос у него заметно охрип.

— Похоже.

Мы подошли ближе, осторожно, стараясь ступать тихо, хотя тише, чем позволял наст, все равно не получалось. Фанза оказалась брошенной, наполовину разрушенной, без хозяев уже давно, судя по слою снега внутри, наметенному через дыру в крыше. Но стены стояли, и это было больше, чем ничего.

Я обошел постройку по кругу, прислушиваясь. Ни звука, кроме ветра и далекого, приглушенного расстоянием гула со стороны города. Бой шел в стороне, здесь ничейная зона, как я и надеялся.

— Заходим, — сказал я. — Полчаса, не больше. Обогреемся и дальше.

Внутри было немногим теплее, чем снаружи, но хотя бы без ветра, и это уже была роскошь. Воздвиженский нашел в углу какие-то обломки старой утвари, деревянную решетку от лежанки, обломки жердей, и мы принялись ломать все это на куски. Спички у нас целы.

Огонь занялся не сразу, дерево сырое, но в конце концов затрещало, задымило, а потом дало и немного жара. Я протянул к нему руки, чувствуя, как возвращается боль в пальцы, отогревающиеся после мороза. Боль эта была хорошим знаком. Плохо, когда пальцы не болят. Теперь надо еще ногу просушить.

Воздвиженский сидел напротив, тоже тянул руки к огню, и вид у него был помятый, но живой.

— Знаете, доктор, — сказал он, глядя в огонь, — я в детстве читал про полярные экспедиции. Все казалось романтично. Айсберги, флаги, отважные путешественники.

— И как, соответствует?

— Ни капли. Полярный путешественник, наверное, хотя бы знает, что делает это добровольно и что за это ему потом дадут медаль Географического общества. А я просто мерзну в чужом поле и не понимаю зачем.

— Затем, что склады горят. — Я кивнул в сторону, где за стенами фанзы все еще чувствовалось далекое зарево. — Ради этого, собственно, все и затевалось.

— Горят, не спорю. Красиво горят, надо признать. — Он потер ладони одна о другую. — Но вопрос, доктор, в другом. Мищенко нас ждать не обязан. Он свое дело сделал, склады сжег, шума наделал достаточно. Зачем ему торчать под городом дольше необходимого? У него конница, не пехота, у конницы задача одна: ударить и уйти, пока японец не опомнился и не стянул резервы.

Мысль была верная, и меня она тревожила.

— Значит, спешить надо, а не сидеть у костра.

— Значит, надо. — Он не двинулся с места. — Но еще пять минут я себе позволю. Ноги как деревянные, дальше идти сейчас все равно не смогу как следует.

Я не спорил. Сам чувствовал то же самое. Пять минут у огня стоили того, чтобы потом не свалиться в снег где-нибудь на полпути.

— Все, — сказал я, поднимаясь. — Хватит.